Вот где вторжение. Вот где мягкая оккупация. Не ледяной мир, тополиный. Лёшка постоял на ступеньках. Дурак всё-таки, подумалось ему. Трепло. Тревожный обломок в груди заелозил снова, покусывая.

Захотелось вдруг, чтобы не было ни объявления, ни особняка, ни временных его жильцов. Жил бы да не тужил Лёшка Сазонов. С другой стороны…

Он неожиданно осознал, что совсем не хочет превращаться в прежнего Лёшку. Странно, вроде беззаботные времена, можно ни о чём не беспокоиться, на всё наплевать, сидеть в сети, рубиться в игрушки, изводить Динку. Взрослая жизнь где-то впереди, но это ж от тебя, от твоей головы зависит, насколько она далеко или близко, на неё, в сущности, можно и забить. Мамка на что? Не бросит же сына, прокормит.

Лёшка с присвистом выдохнул.

Гнусь какая. Но ведь примерно так и думалось. Точнее, вообще не думалось. Вечное, блин, лето в голове. Пух.

Вот что тревожит, понял Лёшка. Что будет со мной, когда всё кончится? Ведь кончится обязательно, кончится скоро. Я чувствую, я знаю. А потом? Я приду к особняку, и он окажется пуст. Маты наверху свёрнуты, на столе в кабинете — ни одной фигурки. И всё. Что мне делать без ойме, без ца, без Мёленбека и Штессана? Что я могу без них? Щенок, птенец, сквир.

Лёшка ткнулся виском в стену, закрыл глаза.

Не хочу, чтобы кончалось! Не хочу. Мёленбек, наверное, мог бы задержаться. Три недели — это же ничто! Как Шикуака за три недели выкуришь? Он же Шикуак, шипит во сне, мёрзнет в своём замке…

Под веками плыл во тьме световой отпечаток лестничного пролёта, смещался, слипался. Не ойме, нет, далеко не ойме. Просто тьма. Лёшка вслепую поднялся на пролёт, пытаясь хотя бы нащупать похожие ощущения. Ничего. Дальше он пошёл уже зряче, и на площадке между вторым и третьим этажом с удивлением увидел Ромку, белобрысого, лопоухого, сидящего на узком подоконнике и ковыряющего ногтем краску на оконном переплёте.

— Ты чего здесь?

— Да я это… — Ромка шмыгнул носом и спрыгнул на пол. — Ну, стрёмно мне как-то.

— Дома только Динка, — сказал Лёшка. — Или ты Динки боишься?

— Да не, чё я Динки…

— Тогда пошли.

Ромка посмотрел испуганно.

— А если она меня не помнит?

— Ну да! Ты был капитан дальнего плавания и отсутствовал двадцать лет.

— Чего?

— Не успела она тебя забыть, — улыбнулся Лёшка и обнял брата за плечо. — Пошли-пошли. Нас ещё ждёт супешник с курицей.

Ромка весело фыркнул.