— А пластинка костяная? — поинтересовался Журавский. — Помнишь, ты показывал?

— Она тоже.

— Контрабанда? — спросил Женька.

— Ага, — прищурился, разглядывая брошь, Тёмыч. — Руссо туристо, облико морале. Вывозить — это одно дело, а ввозить-то какой резон?

— Я это использую, — сказал Лёшка.

— Как?

Парни посмотрели на Лёшку в три глаза — Тёмыч один зажмурил.

— Ну… — Лёшка понял, что выбрал неудачное начало. — В общем, сначала было объявление.

— То есть, слово, — блеснул эрудицией Журавский.

— Не зуди, — сказал Тёмыч.

Лёшка благодарно кивнул.

Сначала стеснённо, но затем всё свободнее, легче подбирая слова, он рассказал друзьям всё, что с ним приключилось за эту без малого неделю. Про особняк, про Мёленбека, про другие слои-отражения, про ойме и Ке-Омм, про ледяную стену и Шикуака, про ца и кристаллы, про предметы, позволяющие вытащить из-за слоя нужного человека, про Штессана, Мальгрува и Аршахшара, про бой с хъёлингом, болевые связки, «якоря» и возможность проходить сквозь стены.

Кое-чем Лёшка, конечно, делиться не стал, опустил подробности про Ромку и Лену, про тётю Веру, это было личное.

— Собственно, вот так, — выдохнул он, закончив.

Тёмыч заморгал, закрыл рот. Женька освободил из пальцев клок волос, который терзал во время рассказа. Солнце ушло за дом, ветерок покачивал сирень.

— Вот же ни шиша себе! — поёжившись, сказал Тёмыч.

Он жадно глотнул кваса, и Женька, переняв от него бутылку, взболтал остатки.

— Оригинально, чего уж.

— Как есть, — сказал Лёшка, чувствуя опустошённость.

Он прибрал брошь, вернул её в карман и, подвинув друзей, сел на скамейку. Слабость разливалась по телу.