Он вручил сестре бутылку молока.

— Ура! Я — Баба Морозица! — закричала Динка и вместе с подарком пропала на кухне.

— Может, боярыня Морозова? — спросил её мамин голос.

— Какая я боярыня? — возмутилась Динка. — Я же с бородой!

— Всё, покрасовалась перед братьями, давай смывай.

Зашумела вода.

— Лёша, — позвала мама, — попьёшь с нами чаю? А то Ромка с собой в комнату взял и всё, ни слуху, ни духу.

— Обязательно!

Лёшка скинул кроссовки, убрал их с прохода, снял куртку. Из маленькой комнаты доносились стрельба и взрывы, по которым становилось понятно, что брат основательно взялся за укрощение нацистских амбиций.

— Мам…

— Да?

Мама вышла в прихожую. Лёшка смотрел на неё, давно уже ставшую ниже него чуть ли не на голову, совсем не старую, но в морщинках, как в следах переживаний за непутевых сыновей, за дочь, за бывшего мужа, и в груди его что-то болезненно сжалось.

— Мам.

Он шагнул и обнял её.

— Что, сынок?

— Прости меня, пожалуйста.

— За что?

— За то, каким я был, — сказал Лёшка. — Ты нас вдвоём с Динкой тянешь, а я… ну, дурак я. Был. Я исправлюсь.

— Спасибо, сынок.

Несколько секунд они стояли неподвижно.