— Мадам Помфри, мэм! — тишина, опять колдомедик закрылась у себя в кабинете. — Николь, позови, пожалуйста, мадам Помфри, — обратился я к розовощёкой сиделке, выпускнице Хаффлпафа. Кивнув, девушка умчалась за целительницей.

— Чего буяним? — улыбаясь во все тридцать два, спросила Поппи, переступая порог палаты.

— Мерлин упаси! — поспешил я откреститься от обвинений. — Нет, мэм, декан МакГонагалл тоже вела себя более, чем достойно.

— Раз все ведут себя, как истинные леди и джентльмены, зачем меня потревожили?

— Не зачем, а для чего, мэм, — поправил я хозяйку крыла.

— Для чего? Это становится интересным, Гарольд. Так для чего?

— Для расчерчивания рунного круга, мэм, у меня огромное желание преподнести мадам МакГонагалл новогодний подарок, раз уж с рождественским не выгорело.

— Что? — синхронно произнесли дамы.

— Ритуал «прощения», леди, — пояснил я.

— Спасибо, Гарольд! — прижав руки к груди, расчувствовалась Минерва, когда до её сознания дошли мои слова. Принимая моё решение, как должное, Поппи только покивала в ответ, отправив личную эльфийку за мелом и ритуальными принадлежностями.

Через пять минут кровать сдвинули к окну, а на полу в центре палаты, дамы в шесть рук (Николь тоже решили привлечь к ритуалу) расчертили рунный круг с многолучевой пентаграммой в центре. Моё койкоместо оказалось на конце одного из лучей. Ещё через пять минут, под нудный речитатив бубнящих Поппи и Николь и под пляску огоньков двенадцати свечей, я обращался к магии, прося не наказывать стоящую в центре круга Минерву МакГонагалл, так как разумом, душой и сердцем не считал её виновной в постигшей меня беде. Ритуал минимизировал последствия отката и срабатывал только в случае, если обе стороны были искренни в своих чувствах. Раскаяние и прощение, мы были искренни, кровь в чашах вскипела и испарилась. Слово сказано, жертва принята. Порозовев щеками, МакГонагалл, там где стояла, опустилась на пол и разрыдалась. Напряжение, державшее Минерву все эти дни, отпустило, выплеснувшись наружу слезами. Как никогда захотелось придушить Дамболдора, аж ладони зачесались.

— Николь, — подхватив подругу за плечи, Поппи указала взглядом на пентаграмму и свечи, намекая, чтобы девушка убрала следы ритуала, а сама повела рыдающую женщину к себе в кабинет.

— А ты молодец, — шепнула мне Николь на ушко, непроизвольно наклонившись к самому моему лицу, взмахом палочки возвращая кровать на её законное место. Виды сверху открывались божественные.

— Ты тоже ничего, особенно в некоторых местах, — тихонько ответил я скабрезностью, поедая сиделку плотоядным взглядом. Пока девушка шептала, мои глаза, независимо от разума, «провалились» в декольте.