Кажется, малышка наелась: Сара поднимает ее на плечо, потом с трудом встает. Я протягиваю ей руку, но она не обращает внимания. Кладет ребенка в коляску.

— Всего хорошего, Адам, — говорит она и уходит — она с самого начала хотела уйти, зуб даю.

От меня так легко не отделаешься. Мне надо ей помочь, и пусть сопротивляется, если хочет.

— Ну я хотел сказать… тебе все равно надо где-то жить, там, где понравится социальной службе. — Не успеваю я договорить, как вспоминаю, как ее папаша прижал меня к стенке. — Сара, прости меня!

Бегу ее догонять.

— Слушай, прости меня, — говорю. — Я понимаю, почему ты не хочешь домой. Твой папа…

Она останавливается и разворачивается ко мне.

— Что мой папа?

— Он… ты из-за него, да?

— Ты его знаешь?

Она свирепо глядит на меня.

— Да. Я… я был у тебя. Когда ты перестала ходить в школу.

— Господи, да кто ты такой? Маньяк, да? Отлично, поздравляю, теперь ты меня точно напугал, как будто мне раньше страшно не было!

И чешет от меня — на всех парах.

Бегу трусцой рядом с ней.

— Сара, я боялся за тебя. Зашел, чтобы узнать, что у тебя все в порядке.

— Нечего соваться в чужие дома. Без приглашения.

— А что мне было делать?! Ты же меня нарисовала, нарисовала, Сара.

— Подумаешь, рисунок! Задание было такое, для всех!

— Не просто рисунок, и ты это сама прекрасно понимаешь. Никто никогда не смотрел на меня так, не видел!