— Там ничего такого не было, — Нелли смешалась.

— Скажи, — в шепоте Венедиктова послышалось змеиное шипенье. — Зачем ты лжешь теперь?

— Бес, она не лжет, — отец Модест вытаскивал из обшлага какой-то укутанный в тряпицу предмет. — Память арада не дала Анастасии никаких секретов, кои могла бы нещасная противу тебя оборотить.

— Что же помогло ей? — воскликнул Венедиктов.

— Живая душа. Но тебе того не понять, ибо сам такой не имеешь. — Голос отца Модеста возвысился. — Полное небытие поглотит тебя, едва бренная оболочка распадется. А распадется она сейчас.

— Трепещи приближаться к небытию! — выкрикнул Венедиктов. — Ничто охватывает пустыми щупальцами всякого, кто дерзает его тревожить! Постигаешь ли ты, сколь близко подступишься к небытию, отправляя в него меня? Ну как я уволоку тебя за собой? Растревоженное небытие подобно водной воронке! Не трогай меня — ради собственного живота!

Явленный наружу небольшой предмет оказался игрушечной шпагой. Нет, не игрушечной, а непонятно какой. Игрушечная шпага вся была б маленькая, а у этой самая обыкновенная рукоять, удобная для руки. А вот лезвие длиною с ладонь. Несуразица какая-то.

Однако Венедиктову оная штуковина вовсе не показалась несуразной. Он вновь рванулся, вскрикнув пронзительно, скорей это был не вскрик даже, а взвизг. Лицо Роскофа окаменело от немыслимого телесного напряжения. У Нелли даже дрогнула в руке свеча, заставив тени танцовать. Ну нетушки! Коли Филипп не шевелится теперь, когда у него чуть не лопаются жилы, так и ей нечего поддаваться испуге. За огнем надобно смотреть хорошенько.

— Я утащу тебя, утащу за собой!! — Венедиктов кричал пронзительным, почти женским голосом. Красивое лицо его было теперь безобразней рожи Хомутабала: черты словно двигались, то заостряясь, то размякая. — Я тебя зацеплю, я не отлипну!

Отец Модест, приблизившись на шаг, наклонился, примериваясь к тени Венедиктова на полу. Губы его шевелились, словно у школяра, складывающего в уме трудные числа.

Венедиктов рвался так, что Нелли казалось, ввинченные в пол ноги Филиппа гудят натянутыми, словно струны, мышцами.

— Именем Господа, я велю тебе, порожденье древнего зла, сгинь навек! — Отец Модест ударил тень в грудь. Лезвие впилось в деревянный пол. Венедиктов закричал так, что Нелли захотелось зажать уши.

Отец Модест ударил тень в голову, пригвоздив к полу валявшийся веник.

Крики Венедиктова сделались глуше.

Третий стукнувший о доски пола удар пришелся тени туда, где у человека сходятся нижние ребра.

Крики Венедиктова звучали теперь словно издалека, гулко, но глухо, как если бы он сидел глубоко в колодце.