— Можно сказать, что и так, Ваше Величество. Его отослал отец, мой дедушка. А сам остался за двоих бить врага. По счастью, он не сложил голову на гильотине, а умер собственною смертью. Большое счастье по тем временам.

— Вы потому — с нами? — неуверенно спросила Александра Федоровна. — Из-за вашего происхождения?

— Ваше Величество, поверьте, сегодня среди слуг престола не одни только дети эмигрантов, — мягко возразил Роскоф.

— Потому-то Нике и повел солдат сам? — горько усмехнулась Императрица. — Что-то не очень видно нынче тех русских. Но что я отвлекаю вас от важных забот?

— Помилуйте, Ваше Величество, какие заботы? Обычная дежурная скука.

— Полно, я не ребенок. А знаете, — Александра Федоровна, Роскоф чувствовал это, мучительно пыталась уцепиться хоть за какую-нибудь мысль, что позволила бы отвлечься от происходящего в городе. — Муж мой не хочет, чтобы Сашенька много занимался греческим и латынью. Он полагает, что живые языки для него много важнее.

— Может статься, Ваше Величество. Но, как любитель языков древних, я могу сказать, что Его Высочество лишится многих удовольствий.

— А я думаю, что просто Нике самого слишком жестоко бил за неуспехи в греческом этот строгий Ламсдорф. Муж очень хорошо знает греческий, но вовсе не любит.

Новая, еще более сильная гримаса исказила прелестное лицо. На сей раз дернулась даже шея.

Нервы, странная штука нервы… Их гонишь в дверь, а они лезут в окно… Ничего, Господь не без милости. Все пройдет,[44] она даже забудет и никогда не вспомнит о том, как пыталась остановить рассекающую лицо испугу рукою…

Когда ж наконец придут известия с площади да из казарм?

Глава XVI

Глава XVI

Двух взглядов оказалось Милорадовичу довольно, чтобы понять: состояние духа в казармах самое плачевное. Хотя присяга и была принесена, повсеместно царило всеобщее смятение чувств.

Когда был отдан приказ, «медные лбы» принялись мундштучить и седлать лошадей, однако же никогда еще столь привычное дело не совершалось столь бестолково и столь медленно. Не то, чтоб кто-то затягивал нарочно. Но растерянность и непонимание делали руки неуклюжими.

— Поторопи-ка их, голубчик, — бросил адъютанту генерал-губернатор, выходя из казармы на улицу.

Минут десять бродил Милорадович взад-вперед перед воротами. Походка его была по-прежнему судорожной, нервической. То и дело вынимал он часы.

Наконец из ворот выглянул Башуцкий.

— Ну, что там? — в сердцах выдохнул Милорадович. — Где, наконец, полк?

— Тотчас будет. — Встревоженное лицо молодого человека опровергало его же слова.