— Я вижу огонь. Вижу, как человек падает из окна или с крыши какого-то здания. — В жизни мальчик ни разу не видел такого здания. В Помпеях точно нет ничего подобного. И одет мужчина из видения как-то странно. Но мальчик не хочет, чтобы его обвинили во лжи. Поэтому он не вдается в подробности.

— Хорошо. — Маг оборачивается к Сивилле. — Вот видишь. Все идет по плану. Сейчас как раз подходящий момент. Три мойры прядут миллионы нитей человеческих жизней; иногда эти нити сплетаются и безнадежно запутываются, и тогда кто-то из мойр сердится и дергает узел, и катастрофа становится неминуемой. Но в этом — наше с тобой преимущество. Двадцать тысяч смертей — и никто не заметит, что мы тоже умрем. В этот короткий миг всеобщей сумятицы и смятения мое последнее колдовство протянется к невозможному и изменит течение нескольких жизней, когда они все сплетутся в опасный узел… Неужели ты не понимаешь. Сивилла? Мы обменяем нашу холодную вечность на дар умереть, которым владеет вот этот мальчик…

— Хозяин… — говорит мальчик. Он видел фигуры в чаше с водой. Он видел трех мойр или кого-то похожего на трех мойр, вот только одеты они были странно… и двое из них были похожи на дряхлых стариков, хотя мойры должны быть старухами, а та, что была посередине, сидела в кресле с большими колесами, и они разговаривали на каком-то гортанном наречии, отдаленно похожим на германский язык.

— Что такое, дитя?

— Мне страшно, domine.

— Тебе и должно быть страшно. — Маг хлопает в ладоши. Входят двое мужчин из особо доверенных слуг. Им заранее объяснили, что надо делать. Они сразу хватают мальчика, кладут на стол, привязывают ремнями и затыкают рот кляпом.

Нож поблескивает в свете факелов.

— Не думай, что я хочу тебе зла, дитя. — Маг вздыхает, — воспринимай это как дар; маленькое, незначительное препятствие на пути к бесконечному будущему… и твой голос, это роскошное слияние невинности и боли, восторга и проникновенной грусти… теперь он останется таким навсегда. Возьми с собой песню в дорогу… путь будет длинным… и песня тебе пригодится… смягчать суровые сердца царей, трогать людские души до слез… чтобы смертные не заподозрили страшную правду о том, во что ты превратишься… и к тому же яички мальчика-девственника — очень сильный магический ингредиент…

Мальчик его не слышит. Один из слуг — тот, который задрал его тунику — ловко проводит ножом по его гениталиям. Он не может кричать — из-за кляпа во рту. Он ничего не видит — из-за горячих слез.

— Поверь, мальчик, мне жаль, что приходится причинять тебе боль, — говорит Маг печально, хотя мальчик его не слышит. Он чувствует только нож, разрезающий плоть. — Если бы был другой способ, я бы избавил тебя от страданий. Я знаю, что это такое — сочувствие чужой боли. Знаю. Но твоя боль — это тоже необходимая составляющая ритуала. И увы, я не могу даже заплакать над твоей болью. Умозрительно я способен представить, как тебе больно, но какой тебе в этом толк? Я должен скрепить свое сердце и быть жестоким. Потому что так надо.