Происходи все это в городе, Миша, по своей привычке подчиняться, по привычке полагаться на начальство, не только признал бы его правоту, но и нашел бы множество причин, по которым Красножопов прав, — от прагматических до романтических. Но как ни наивен был Миша, как ни плохо он понимал людей и жизнь, как ни был по-детски зависим от всякого, кому только не придет в голову объявить себя начальством, но за последние несколько суток Миша попал в плен, бежал, убил человека ножом, распорядился жизнью еще двоих, попал в стадо зверолюдей и уже готов был с ними кочевать, пока не найдет способа для бегства.

И этот сильно повзрослевший Миша видел, что Святослав Дружинович не размышляет решительно ни о чем, что вовсе он не пытается ему ничего доказать, ни даже смягчить ситуацию. Что полковник просто наслаждается своей властью — и над зверьком, и над своими подчиненными, и над Мишей.

Так что не было у Миши инфантильного утешения — веры в правоту начальства, веры в осмысленность насилия и смерти. Утешало единственное, что полузверек умер мгновенно.

Наступила полная тишина, стихло эхо, и Миша остался один на один со своими сослуживцами. Красножопов не спешил, внимательно, даже с явным удовольствием рассматривал труп. Миша понимал, что начальничек наслаждается, специально делает так, чтобы Мише было неприятно, даже мучительно.

— Так ты, значит, у таких и жил? Долго?

— С двадцать восьмого. Лагерь захватили люди Чижикова, и я убежал от них.

— Чей лагерь захватили?! Кто?!

— Люди Чижикова захватили… Там главным был Вовка Акулов.

Совсем недавно Миша обязательно рассказал бы, что Акулова унесли на плече практически на глазах Красножопова, рассказал бы и о бегстве, и о всем, что предшествовало бегству.

Теперь же Миша только удержался от жеста в сторону исчезнувшего стада, вот, мол, куда унесли Акулова! А в своем рассказе, прямо скажем, проявил большую сдержанность. Трудно сказать, насколько верил ему Красножопов, похлопывавший веточкой по голенищу.

— Так ты, значит, был в лагере Андреева… — уронил он полувопросительно, продолжая созерцать пространство. И только тут Миша окончательно понял, что подвергается нешуточной опасности.

— Был, меня Михалыч позвал. Он мой учитель, я у него в экспедициях…

— Это я знаю… А вот как же ты Юрика убил?

— Как учили, товарищ полковник. Удар вот сюда, вот так… — Миша показал, как. — А Ленькина связал, оставил, — добавил Миша и, уже произнося это, понял, в какой переплет угодил. Убивать Юрика было нельзя, потому что он был свой — выполнял то же задание, что и гэбульники. Убить его и убежать значило идти против своих. Но и щадить Ленькина тоже было нельзя. Вовсе не был поддержкой своих этот поступок, как обольщался было Миша. Потому что нигде не сказано было, что люди Чижикова — хоть в каком-то смысле, а свои. Если это и было так, то Миша-то про это не знал и оставлял в живых врага. А оставлять в живых врага — это очень опасный поступок! Тот, кто может убить, но оставляет в живых врага, совершает непонятный поступок. Такой человек — непонятен и непредсказуем. А Система относилась к непонятному гораздо хуже, чем главный самец стада зверолюдей, и бежала от него еще быстрее и всегда совершенно неукоснительно избавлялась от непонятных и непредсказуемых.