Он подхватил ее на руки и донес до дивана, бросил на него и отошел куда-то. Шелестнула задергиваемая штора, легко запахло дымом, и свет снова появился где-то рядом — слабый, дрожащий.

— Это не обязательно, — непонятно сказал Стас рядом, — но я должен видеть…

Он наклонился над ней и приподнял, ставя на ноги. Вика попыталась лягнуть его, вцепиться ему в лицо, но Стас увернулся с той грациозностью, которая раньше так ее восхищала. Тыльной стороной кисти провел по ее мокрой от болезненных слез щеке, потом вдруг встряхнул, и ее голова мотнулась взад-вперед.

— Что — больно?! — прошипел Стас и встряхнул ее снова. Теперь в его глазах была лишь обычная человеческая злость. — А ты думаешь, мне не больно?! Думаешь, я хочу тебя отдавать?! Я ведь почти любил тебя, Вика! Зачем ты… Почему ты не оставила все, как есть?!

— Пожалуйста, — хрипло шепнула она, вяло пытаясь оттолкнуть его. — Я никому не скажу.

— Ну конечно скажешь, — Стас рывком дернул ее назад и прижал спиной к стене. Вика вздрогнула от прикосновения холодного камня.

— Она… все равно мне не верит.

— Но тебе поверят другие. И ты читала… это и еще хуже!

Он вдруг отпустил ее и отступил на шаг, медленно опуская руки. Вика осталась стоять, дрожа и шатаясь, непонимающе глядя на него. Потом слабо улыбнулась — бессмысленная, ошеломленная улыбка смертника, который получил помилование, уже прижимаясь щекой к плахе. Отсветы свечей прыгали по ее лицу.

— Уходи, — сухим, ломким голосом произнес Стас, и что-то мелькнуло в его глазах — что-то, похожее на отчаянно машущие руки тонущего человека. — Я отменяю приглашение.

Все так же бессмысленно улыбаясь, Вика шагнула вперед, и едва ее нога дотронулась до пола носком, еще не успев перекатиться на пятку, как улыбка исчезла с ее губ, и она медленно повернула голову, не услышав, но почувствовав позади чье-то движение. И в тот же момент Стас закрыл глаза и отвернулся.

Он бы не услышал его, если б не знал точно, что услышит — слишком короткий, острый и мгновенный, как удар ножа, вопль ужаса и боли, оборвавшийся булькающим хрипом, и следом — тишина, теперь казавшаяся громкой, почти оглушительной. Секунда, вместившая в себя целый мир и разбившаяся на острые осколки, неслышно ссыпавшиеся в никуда.

Стас повернулся. Его побелевшие губы подергивались, словно каждое движение причиняло ему сильнейшую боль, взгляд шарил по тому месту, где только что стояла Вика, точно пальцы слепого, ощупывающие чье-то лицо.

По стене бродили серые тени, живя своей привычной, давно прошедшей жизнью, сливаясь, и расходясь вновь, но он смотрел не на них, а на бесчисленные темно-красные капли, большие и маленькие, скользящие по обоям вниз с какой-то пугающей медлительностью и оставляющие за собой на нарисованных цветах извилистые влажные полоски, и те бледнели на глазах, таяли, словно дымка на стекле, и таяли сами капли, становясь все меньше и меньше, превращаясь в крошечные точки, все еще жадно ловящие свет свечного пламени, но вскоре исчезли и они — осталось только бесплотное колыхание теней, раскачивающиеся лепестки пламени, пронзительная тишина и чей-то пустой мертвенный взгляд, устремленный туда, где уже некого было видеть.