Инге заставила себя отхлебнуть несколько глотков душистого чая из кружки, и ей неожиданно остро захотелось чего-нибудь сладкого. Она подняла крышку сахарницы – нет, не то! При мысли о варенье ее передернуло, но ничего другого в доме, похоже, не было. И тут она вспомнила, что в одном из ящиков буфета еще с прошлого года валяется под салфетками едва початая коробка шоколадных конфет, подаренных ей когда-то Карлом. Она открыла ящик, поставила коробку на стол и принялась пожирать конфеты с непостижимой жадностью – она один за другим запихивала в рот коричневые шарики, наполненные загустевшим ликерным сиропом, торопливо перемалывала их зубами и с наслаждением глотала липкие комки томно млеющей на языке шоколадной мякоти. За несколько минут она почти покончила с коробкой, не пытаясь преодолеть навалившуюся не нее дурноту, с трудом доплелась до своей спальни и, не раздеваясь, рухнула в не убранную с утра постель. Тяжелое мутное забытье мгновенно поглотило ее целиком, со всеми ее надеждами, страхами и отчаянием.

Ей долго-долго снилось, что где-то совсем близко пронзительно звонит телефон, а она знает, что это Ури, но никак не может сбросить с себя чьи-то цепкие руки, мешающие ей подняться и снять трубку. И чем громче телефон звонит, тем крепче стискивает ей грудь невидимая злая сила, прижимая ее к подушке и не пуская ее подняться с постели и ответить. Она громко заплакала во сне, мучительно медленно отодрала от своего пересохшего горла чужие настойчивые пальцы и проснулась.

В спальне было темно и тихо. «Ури!» – привычно окликнула Инге и тут же вспомнила все – вчерашнюю безумную ночь и сегодняшнее беспросветное ожидание. Она глянула за окно – там тоже было темно и тихо. Сколько же времени она проспала? Не включая свет, она неторопливо подошла к окну и прижалась лицом к холодному стеклу – ей некуда было спешить, некого было ждать. Разве что посланцев Руперта Вендеманна.

И тут она услышала натужный рев мотора, сопротивляющегося чрезмерной скорости, с которой его гнала в гору непреклонная рука. В этом звуке была и смутная угроза, – а вдруг это «они»?, и смутная надежда, – а вдруг это Ури? Инге, вялая после своего обморочного сна, не успела еще толком разобраться в нахлынувшей на нее неразберихе чувств, как фургон – теперь-то она уже не сомневалась, что это фургон! фургон! фургон! – вылетел на площадку перед мостом и резко остановился. Вместо того, чтобы броситься отворять ворота, она, словно зачарованная, наблюдала, как Ури выскочил из кабины, рывком распахнул ворота, вернулся обратно за руль и въехал во двор.