В тот момент, когда левиафан уже навис надо мной, я, изо всех сил оттолкнувшись ногами от земли, резко прыгнул в сторону и покатился прочь от промчавшегося мимо чудища. Вихрь, поднятый им, подхватил меня и я чуть не оглох от злобного рева левиафана, сообразившего, что жертва ускользнула прямо из-под самой пасти. Не знал он, разиня, что на тренировках в полицейском колледже мы проделывали и не такие штуки. А потом довелось мне проделывать подобное уже не на тренировках…

Впрочем, нужно было думать, как избежать новой атаки. Я открыл глаза — и тут рев прекратился и наступила удивительно приятная тишина. Песчинки кололи щеку и я поднял голову. Ну конечно! Мир ускользающих предметов продолжал радовать своей непрерывной изменчивостью.

Вообще-то я не люблю пустыни; бродить по пескам — не самое, по-моему, большое удовольствие из всех, что предлагает нам жизнь. Но сейчас я просто-таки не мог наглядеться с вершины бархана на вереницу таких же барханов, похожих друг на друга, как морские волны. Чудище пропало — и это было уже хорошо.

Зато эманатор не пропал. Он лежал чуть поодаль, зарывшись стволом в желтый песок — грозное оружие, бесполезное в этом мире. Я поднял его, сел на гребне бархана, под серым небом, которое по-прежнему скучало без солнца, стряхнул песчинки с индикатора — и задумался.

Эманатор не остался там, где он оказался не в состоянии поразить левиафана. Каменистый склон ускользнул, перетек в пустыню, предметы изменили облик, а эманатор, однако, не превратился в какую-нибудь ядовитую змею. С другой стороны, он не справился с левиафаном (который, возможно, был теперь вот этим барханом) — значит, левиафан, как и череда сменяющихся пейзажей, просто нереален. Стрелять по нереальному — все равно, что стрелять по отражению. А эманатор-то вполне реален. Но если я действую в нереальном мире — значит, нереален я сам! Я — собственное отражение, собственная тень… Здесь пребывает некая эфемерная часть моей сущности, а сам я все-таки нахожусь в пещере на острове Ковача…

Я ощупал свое лицо, похлопал себя по коленям. Все казалось вполне материальным. Казалось…

Что-то не так было в моих рассуждениях, я чувствовал, что им не хватает логики, но мне внезапно захотелось проверить их справедливость на себе. Выстрелить в себя — и получить результат. Если я эфемерен — выстрел не причинит мне вреда.

А если все-таки я ошибаюсь?..

Желание испытывать судьбу пропало. Я не знал, как выбраться из этого мира, но надеялся, что все же сумею отыскать выход. Потому что без такой надежды можно просто зарыться в песок и больше не вылезать из него. Но это было бы совсем уж грустно.