Наши первые ряды открыли огонь, но винтовки не причинили им никакого вреда. Мелисса, готов поклясться собственной могилой, я собственными глазами видел, как пули попадали им в грудь. В конечности и в лицо. Но они продолжали мчаться, как будто ничего не было! Переметы вторглись в наши ряды и принялись терзать людей. Я не имею в виду, что они использовали при этом штыки, или палили из револьверов большого калибра. Я хочу сказать, что эти переметы — эти тридцать человек — разорвали сотню вооруженных бойцов на куски голыми руками. Я видел оторванные конечности. Головы, завернутые назад. Кровь, бегущую из глоток и животов, когда те вонзали в них свои пальцы; мальчишку, трогавшего дыры, где раньше были его глаза. Я находился в трех ярдах, когда у него вырвали винтовку. Я чувствовал его кровь на своем лице, когда его череп был разбит ударом ее же приклада. Почувствовал вкус смерти на языке.

Наши ряды смялись. Мне не стыдно признаться, что я бросил винтовку и помчался прочь, Мелисса. Переметы гнались за нами, настигали и валили людей бежавших совсем рядом со мной. Их крики преследовали меня до самого подножия холма.