Магда похолодела. Отец собирался вынести какой-то предмет из замка. Как и предсказывал Глэкен.

Надо посмотреть, что за предмет.

— Покажи мне!

— Некогда. Я должен…

Он попытался обойти ее, но Магда преградила ему дорогу.

— Ну, пожалуйста, — молила она. — Покажи!

Профессор заколебался, с сомнением глядя на дочь, затем развернул обертку и показал ей то, что назвал «талисманом Моласара».

У Магды оборвалось сердце. О Боже! Предмет был явно тяжелым и казался сделанным из золота и серебра — в точности как кресты на стенах замка. И прорезь на торце совпадала со штырем, который девушка видела на клинке Глэкена.

Это была рукоять меча Глэкена. Рукоять… ключ от крепости… единственная вещь, спасающая мир от Расалома.

Отец что-то говорил ей, но Магда ничего не слышала, не в силах оторвать глаз от рукояти. Слова не доходили до ее сознания. Единственное, о чем она могла сейчас думать, — это о том, каким станет мир, если Расалом покинет пределы замка. Она должна остановить отца. Любой ценой. У нее просто нет выбора.

— Возвращайся назад, папа, — произнесла Магда, глядя отцу в глаза, но не нашла в них ничего, что напоминало бы человека, которого она так любила всю свою жизнь. — Оставь это в замке. Моласар обманул тебя. Это не источник его власти — это единственная вещь, которой он боится! Он — враг всему хорошему и доброму, что есть на земле! Ты не можешь позволить ему вырваться на свободу!

— Это смешно! Он уже на свободе! И он союзник — он помог мне! Я снова могу ходить!

— Да, пока не вынесешь эту вещь за пределы замка! Потому что сам он не может этого сделать, он вынужден находиться на территории замка!

— Ложь! Моласар убьет Гитлера и разрушит лагеря смерти!

— Он кормится смертью и горем, которые царят в этих лагерях, папа! — Это походило на разговор глухого с немым. — Хотя бы раз в жизни послушай меня! Поверь мне! Сделай, как я говорю! Не выноси эту вещь из замка!

Но отец, будто не слыша ее, шагнул вперед.

— Дай мне пройти!

Магда уперлась руками ему в грудь, стараясь не думать о том, что это ее отец, который вырастил ее и которому она многим обязана.

— Послушай же меня, папа!

— Нет!