Он пыхнул своей крепкой черной сигаретой, и его лицо скрылось в густом вязком облаке дыма, словно растворилось в нем.

«Могенс, черт тебя побери, открой глаза!»

Грейвс начал стаскивать перчатки. Пальцы, показавшиеся из них, пальцами не были, а были пучками тонких безглазых червей, сплетшихся в жгуты разной длины, чтобы подойти по размеру к своей темнице из черной кожи. И все-таки каждая из тварей была наделена собственным злобным разумом и существовала ради одной цели: разрушать и уничтожать.

Могенс снова попытался пошевелиться, и почувствовал себя еще более скованным. Уже не только кисти и ступни, но полностью ноги и руки превратились в серое полотно, с которого каплями стекало не вполне затвердевшее средство для бальзамирования. Глухой, накатывающий волнами то ли шелест, то ли шорох повис в воздухе, и Дженис оказалась почти вплотную. Под ее ногами дрожала земля.

«Да очнись же, ради Бога!»

Ее волосы встали дыбом, миллион крошечных безглазых кобр, изготовившихся к нападению…

…и Могенс проснулся.

Безумие быстро и бесшумно убралось в мрачную обитель, из которой и выползло, не побежденное, но пока что прибитое. А перехватывающая дыхание ирреальность его кошмара перетекла в не менее подавляющую реальность его жилища. Дженис исчезла, а Грейвс таинственным образом переместился от двери к краю его постели. Его глаза снова были человеческими, а не шакальими, и руки снова были руками. Боже правый, а его руки?

Могенс со сдавленным криком взвился и уставился на свои конечности, которые срослись с потертым серым бельем. Волокнистая масса льна пожрала его плоть, поглотила кости и теперь…

— Могенс! Да успокойся же ты, ради Бога! Все в порядке. Это был сон!

Грейвс руками в черных перчатках мягко уложил его обратно на пропитанную потом подушку и повторил:

— Всего лишь сон.

Часть его сознания знала, что Грейвс говорит правду — та часть, которая хранила его в катакомбах от опасности скатиться в безумие; рассудок ученого, который вопреки всему старался объективно рассматривать суть вещей или, по меньшей мере, сохранять видимость логики и искать логическое объяснение самому невероятному. Но эта его часть становилась все слабее, теряла силу и прежде всего убежденность. Ведь там, внизу, во тьме туннеля с иероглифами, он перешагнул некую грань, из-за которой не было возврата, по крайней мере, без потерь или, наоборот, привнесения чего-то.

С бьющимся сердцем он рассматривал свои руки. Разумеется, они не превратились в серые пелены для бальзамирования — они слишком болели — и все-таки это уже были не те руки, которые он знал. Кто-то, очевидно, с большим усердием и меньшей ловкостью, забинтовал их. Повязки не были настоящими чистыми бинтами и сидели так туго, что он буквально не мог пошевелить пальцами.