– Ты что, сопляк паршивый? – его кулак был чуть меньше моей головы, и на мгновение все стало черным, а потом в разные стороны полетели искры. Но я не упал, а снова бросился на него.

– Сволочь!

Метис опять занес кулак.

– Оставь его, гад! – Хомяк вцепился в его огромную руку (это было, как в мультике, казалось, что он может на этой руке полетать), а Паша бросился в ноги и пытался его повалить.

Все опешили. Метис старался вырваться и чуть ли не топтал Пашу ногами.

– А ну, кончай базар! Очумели, что ли?! – Игорь разнимал нас. – Ты с кем связался, паскуда! – он толкнул Метиса в грудь. – Может, мне еще заедешь?

– Да нет… А че они сами бросились?!

– Да ниче! Нашел, с кем справиться! Убью в следующий раз.

А Хомяк смотрел на то место, где образовывался синяк, и я вдруг заплакал, всхлипывая и кусая губы, как маленький.

– Да ладно, ты чего, хватит, – он смотрел на мой глаз. – Мы и ему шнобель разворотили. Протек он, тухлый, – и они с Пашей ни с того, ни с сего начали смеяться.

«Тухлый», – подумал я и почувствовал, что тоже смеюсь. Всхлипываю и смеюсь одновременно.

– Тухлый! – мы смеялись, как полоумные.

– Точно, тухлый!

* * *

Нас провожали бабушка и сосед по лестничной клетке. На вокзал пришли Магомед с Игорем, и с ними – Света.

Лето кончалось, и с ним уходило что-то, что никогда не кончается. Бабушка была в косынке, и ее трепал ветер, и было еще по-южному жарко.

Мы поцеловались на прощание и поднялись в вагон.

– Слышь, а у Тухлого до сих пор нос вот такой, – Игорь поднес растопыренную пятерню к носу.

Что-то объявили. Света подошла ближе, посмотрела на меня внимательно и как-то неожиданно, затем улыбнулась и вдруг сказала: