Она заметила, что мистер Крамер повесил остальные портреты писателей над классной доской. Она свалилась, когда тянулась с портретом Сандберга, чье спокойное и величественное лицо с седыми волосами, падавшими на один глаз, теперь смотрело со своего места рядом с Фростом. За Сандбером мистер Крамер поместил Т. С. Элиота, Ф. Скогга Фицжеральда и Томаса Вольфа.

«Мне оставалось повесить только четыре картины», — подумала Лейн.

Вчера казалось, что это падение вызвало целую бурю чувств в ней: что она такая неуклюжая, что умудрилась свалиться, смущение от того, что слишком большая часть ее тела оказалась открытой для мистера Крамера, трепет от его прикосновений. Теперь же все это казалось таким пустяком. Смерть Джессики свела на нет то, что раньше представлялось ей таким важным.

Лейн мало знала ее. Она даже не любила ее.

И все — таки, услышав сообщение о ее смерти, Лейн почувствовала себя такой маленькой и незначительной, словно ее собственная жизнь была всего лишь игрой. Она играла в своей собственной глупенькой маленькой пьеске. И пока она занимается своими детскими проблемами, надеждами и желаниями, находясь в безопасности на своей крошечной сцене, в реальном мире рядом с ней происходят реальные вещи. Пугающий, враждебный мир, полный тьмы и насильственной смерти.

Чувство это ей очень не нравилось. В его свете все, что она делала, казалось таким тривиальным. Еще хуже была неотступная мысль, что когда — нибудь она и сама может оказаться втянутой в этот же самый реальный мир, о который разбилась Джессика, да и многие другие люди, а, может, даже и все, кто раньше, кто позже.

Она была испугана до смерти.

Весь день при воспоминании о Джессике Лейн бросало в холодный пот. Задержавшись в туалетной комнате по дороге на шестой урок, она понюхала под мышками. Благодаря дезодоранту там пахло нормально, но блузка промокла насквозь. Все тело Лейн было в испарине. Бюстгальтера, который задерживал бы пот, на ней не было, поэтому влажные струйки беспрепятственно текли до самого пояса, где впитывались в блузку.

И опять она пожалела, что не надела в школу бюстгальтер. Не из — за пота. Из — за Джессики. Та причина, по которой она оставила его дома, теперь казалась частью ее собственной маленькой драмы, такой детской и мелкой в свете этого страшного вторжения реальной жизни.

К тому же в нем она бы чувствовала себя в большей безопасности. Утром она наслаждалась, ощущая раскованность, свободу. Но после того, как она услышала о Джессике, она почувствовала себя, напротив, уязвимой.

Прозвенел звонок, напугавший ее.