Как это странно! Я сидел, охраняя счастливый сон Мины, и считал себя таким счастливым, как, пожалуй, никогда. Когда настал вечер и земля покрылась тенью, в комнате стало еще тише и торжественнее. Вдруг Мина открыла глаза и сказала:
— Джонатан, дай мне честное слово, что исполнишь мою просьбу. Дай мне это обещание перед Богом, чтобы ты не нарушил его, даже если я буду умолять тебя об этом на коленях, заливаясь горькими слезами. Скорее исполни мою просьбу — сейчас же.
— Мина,— сказал я,— могу ли я дать такое обещание, не подумав? Имею ли я право на это?
— Но, дорогой мой,— возразила она с такой убежденностью, что глаза ее засияли, как звезды,— я же сама прошу тебя об этом. Прошу не для себя. Спроси у доктора Ван Хелсинга, права ли я. Если он скажет, что нет, поступай, как пожелаешь. Более того, если вы все так решите, позже ты сможешь считать себя свободным от этого обещания.
— Обещаю,— ответил я, и одно мгновение она казалась счастливой, для меня же счастья не было, так как красное клеймо по-прежнему горело у нее на лбу.
Она сказала:
— Обещай, что ни слова не скажешь мне о плане, разработанном против графа. Ни словами, ни намеками, ни поступками, пока это не исчезнет! — И она указала на клеймо.
Я увидел, что она говорит серьезно, и повторил:
— Обещаю!
После ее слов я понял, что с этого мгновения между нами выросла стена.
Весь вечер Мина была весела и бодра, так что и остальные приободрились, как бы заразившись ее весельем; и даже я сам почувствовал, что печальный покров, давивший на нас, как бы немного приподнялся. Мы разошлись рано. Мина спит безмятежно, словно дитя. Удивительно, как сохранилась у нее способность спать спокойно, несмотря на все невзгоды. Слава богу, хоть в эти моменты она забывает тревоги. Быть может, на меня повлияет ее пример, как ее веселость передалась мне сегодня вечером. Попробую заснуть, и пусть это будет сон без сновидений.