Когда мы сегодня встретились, она была несколько сдержанна и проявляла признаки внутренней борьбы. Думаю, она собиралась с духом, чтобы сделать над собой усилие. Всего за несколько минут ей удалось овладеть собой. Она указала мужу место возле себя, а мы пододвинули стулья к дивану, на котором она полулежала. Взяв мужа за руку, она заговорила:

— Быть может, мы собрались вместе так свободно в последний раз. Да-да, дорогой! Я знаю, что ты будешь со мной до конца.— Это она сказала мужу, который, мы заметили, еще крепче сжал ее руку.— Утром мы приступим к исполнению нашей задачи, и только Богу известно, что ожидает каждого из нас в дальнейшем. Вы будете так добры, что возьмете меня с собой. Я знаю, на что способны пойти отважные, стойкие люди, чтобы помочь бедной слабой женщине, душа которой, может быть, погибла, во всяком случае — в опасности. Но вы должны помнить: я не такая, как вы. В моей крови, в моей душе — яд, и он может убить меня и должен убить меня, если мне не будет оказана помощь. О друзья мои, вы знаете так же хорошо, как и я, что моя душа в опасности, и, хотя я так же, как и вы, знаю, что для меня есть один только путь, но мы не должны по нему идти.

Она обвела нас всех умоляющим взглядом.

— Какой путь? — спросил хриплым голосом Ван Хелсинг.— Какой это путь, который мы не должны, не можем избрать?

— Этот путь — моя смерть сейчас же, от своей руки или от руки другого, но во всяком случае прежде, чем разразится величайшее бедствие. Я знаю, и вы тоже знаете: умри я сейчас, вы в состоянии будете спасти мою бессмертную душу, как вы это сделали с бедной Люси. Если бы только смерть или страх смерти стояли единственным препятствием на моем пути, я не задумалась бы умереть здесь, теперь, среди любящих меня друзей. Но смерть не есть конец. Я не могу допустить мысли, что была на то Божья воля, что я должна умереть, в то время как мы имеем надежду спастись. Итак, я, со своей стороны, отказываюсь от вечного упокоения и добровольно вступаю в тот мрак, в котором может быть заключено величайшее зло, какое только встречается в мире или в преисподней.

Мы молчали, инстинктивно чувствуя — это лишь прелюдия. Лица у всех застыли, а Харкер просто посерел: возможно, он лучше нас догадывался, о чем пойдет речь. Она продолжала:

— Вот таков мои вклад в общее дело.

Я не мог не заметить необычность этой фразы, прозвучавшей со всей серьезностью.

— Но что даст каждый из вас? Знаю, ваши жизни,— быстро продолжала она,— это естественно для храбрых людей! Ваши жизни принадлежат Богу, и вы должны вернуть их ему. Но что дадите вы мне?