Джон. Я не думаю. Я знаю. Прощайте, мисс Уитмор.
Джон.Уитмор. Вам бы лучше держаться подальше от…
Уитмор.Щелчок, гудки отбоя, механический голос:
«Девять сорок утра… июля… двадцатое».
«Девять сорок утра… июля… двадцатое».
Джон нажал клавишу «Eject», кассета выскочила из магнитолы, он убрал ее в брифкейс.
— Я бросил трубку. — Он словно рассказывал мне о своем первом прыжке с парашютом. — Бросил, и все. Она рассвирепела, правда? Я ее здорово разозлил?
— Да, конечно. — Я знал, что он хочет услышать от меня именно это, хотя придерживался иного мнения. Разозлил — да, но чтобы сильно — едва ли. Потому что своей цели она добилась. Роджетт позвонила, чтобы поговорить со мной. Сказать, что она обо мне думает. Напомнить, каково плыть с разбитой головой. Напугать меня. И ей это удалось.
— На какой вопрос вы не ответили? — полюбопытствовал Джон.
— Я не знаю, что она имела в виду, но я могу сказать, почему побледнел, услышав ее голос. Если вы будете держать язык за зубами и захотите послушать.
— Ехать нам еще восемнадцать миль. Выкладывайте.
Я рассказал ему о вечере пятницы. Разумеется, о видениях не упомянул, ограничился Майклом Нунэном, который решил на закате дня прогуляться по Улице. Стоял у березы, склонившейся над озером, наблюдал, как солнце закатывается за горы, и тут появились они. Начиная с того момента, когда Дивоур двинул на меня инвалидное кресло, и заканчивая той минутой, когда я ступил на твердую землю, я придерживался истины, практически ничего не прибавив и не убавив.
И когда я закончил рассказ, Джон продолжал молчать. Так что нетрудно представить себе, какое впечатление произвело на него случившееся. Обычно он болтал без умолку.
— Так что? — спросил я. — Комментарии? Вопросы?
— Поднимите волосы, чтобы я мог посмотреть, что у вас за ухом.
Я подчинился, и его глазам открылся большой кусок пластыря и синяк. Джон наклонился ко мне, чтобы получше рассмотреть боевую рану.
— Священное дерьмо! — вырвалось у него. Теперь прошла моя очередь помолчать.
— Эти старикашки едва вас не утопили.