Очень медленно, словно каждый шаг стоил ему огромных усилий, он подошел к куче ветоши, неподвижно лежавшей в углу.

Он увидел тонкий матрац, лежащую на грязном полу — из-под краев подстилки виднелись темные пятна засохшей жидкости, когда-то пролившейся на пол, а может быть, просочившейся сквозь подстилку. Тряпье, в беспорядке сваленное на самом верху ее, могло быть всем, чем угодно — скомканными старыми шерстяными одеялами, одеждой или разрозненными лоскутами ткани. Эта груда старых вещей слабо колыхалась в такт хриплому, тяжелому дыханию, которое было слышно аж на другом конце комнаты — очевидно, на подстилке кто-то лежал. Холлоран наклонился и приподнял ветошь.

К нему повернулось лицо, наполовину закрытое капюшоном.

Руки Холлорана разжались сами собой, и он выронил тряпки, которыми укрывался незнакомец. Холлоран попятился, испугавшись того, что он увидел. Увядшая, морщинистая, темная кожа была покрыта гноящимися струпьями, блестевшими в лучах фонаря. Но самым страшным зрелищем была даже не эта гниющая заживо плоть, а глаза, глядящие из-под капюшона, — огромные, лишенные век, выпуклые, выпирающие из глазниц, словно два раздувшихся, огромных пузыря. Радужная оболочка помутнела, покрылась какой-то тонкой пленкой; белки глаз были желтыми, покрытыми сетью тонких кровеносных сосудов. От этого существа исходил сильный сладковатый запах разлагающейся плоти, заглушающий даже резкую вонь испражнений и кисловатый дух плесени. И вот в этих страшных, неподвижных, мутных глазах, глядящих на Холлорана, промелькнуло какое-то странное выражение; распростертая на подстилке фигура шевельнулась, пытаясь приподняться, тощая шея изогнулась, словно голова уродливой твари была для нее слишком тяжела. Капюшон упал с безволосого черепа, испещренного коричневыми пятнами. Лысое темя напоминало бугристую равнину — морщинистая кожа лежала на нем неправильными складками, казалось; что под нею находятся не твердые кости, а мягкая ткань.

Чувствуя страх и отвращение, Холлоран отступил еще на один шаг. Существо, лежащее перед ним, было похоже на гигантскую ящерицу. Это впечатление еще больше усилилось, когда тварь открыла безгубый рот — узкую, широкую щель — и темно-красный язык облизнул сухую, потрескавшуюся кожу. Глаза, лишенные век, довершали сходство с гигантской рептилией. Ящероподобное создание попыталось заговорить, но из пересохшей гортани вырвался лишь еще один хриплый, тяжелый вздох. Голова безжизненно упала на грубую постель, словно даже такое незначительное усилие было слишком тяжело для больного, слабого тела. Существо лежало неподвижно — казалось, оно умирает или уже умерло.