Арье Фишер привалился к стенке и обессиленно сполз на пол. В висках стучали гулкие молоточки. Он боялся посмотреть в сторону замершей жены, боялся вновь увидеть жуткую дергающуюся маску вместо лица, боялся услышать странный незнакомый смех.

Тени от предметов, стоявших в спальне, перемещались вслед за перемещениями луны по небосводу. Одна из теней достигла ног сидящего в углу Арье Фишера. Он инстинктивно подтянул ноги и наконец взглянул в сторону кровати.

Хава лежала спокойно, дышала мерно и ровно. Реб Фишер немного приободрился, встал с пола, подошел к постели. Лицо жены выглядело совершенно обычным. Хава чуть хмурила брови, время от времени беззвучно шевелила губами, как делала это всегда.

«Сон, — успокаивающе подумал портной. — Она увидела какой-то сон. Бывает…»

Громко заскрипели пружины. Хава резко поднялась с постели и стремительно двинулась к выходу. С силой распахнув дверь, она выбежала на улицу. Изумленный и перепуганный портной не сразу последовал за ней и нагнал жену уже на порядочном расстоянии от дома, — когда Хава вдруг застыла на месте.

Озаренная тусклым желтым светом, она медленно поворачивала голову из стороны в сторону, словно что-то разыскивая. Портной, ступая на цыпочках, приблизился к ней и осторожно заглянул в лицо.

Глаза женщины были закрыты, губы беззвучно шевелились. Реб Фишер боязливо коснулся ее плеча:

— Успокойся, Хава, пойдем домой…

Она никак не отреагировала ни на прикосновение, ни на слова. Будто выбрав направление, повернула вправо и двинулась мерным шагом по едва угадывавшейся тропинке.

Арье Фишер попытался ее остановить. Хава даже не заметила этого. Она продолжала идти так же мерно и целеустремленно.

Портной едва поспевал за ней. При этом он молил небеса, чтобы никому из соседей не пришло в голову среди ночи выглянуть в окно и узреть странную картину: идущих друг за другом женщину и мужчину, на которых из одежды было лишь нижнее белье.

В молчании они проделали немалый путь, миновали окраину местечка. Последние дома поглотил туман, становившийся с каждым мгновением все гуще.

Сердце портного словно ухнуло куда-то в пропасть, когда он вдруг обнаружил, что Хава — а за нею и он — двигается в направлении старого кладбища. Это кладбище было осквернено гайдамаками Ивана Гонты добрых полтораста лет назад и с тех пор считалось местом нечистым и опасным.

Когда из тусклого тумана проступили вросшие в землю развалины старого беттохора — помещения для ритуального омовения покойников — реб Фишер остановился: ни под каким видом он не хотел идти туда.

Хава же дошла до входа в развалины. Так же, как давеча у дома, она медленно поводила головой, словно пытаясь что-то то ли увидеть, то ли учуять. Последнее было вернее, потому что глаза ее, как уже сказано, были закрыты, зато ноздри чуть сплюснутого носа широко раздувались.