Вечер был жарким: влажно, будто в тропиках. Выйти из дома было все равно что попасть в облако пара. Когда я переступала через порог, у меня снова возникло ощущение, как будто в дверном проеме была натянута тонкая сетка: представь, будто идешь и натыкаешься на паутину. Я провела по рукам и шее. Но ничего не почувствовала. Ощущение, однако, продолжалось. Казалось, меня всю чем-то облепило. «Очередная Странность, – подумала я, – замечательно». Ощущение было не таким уж и ужасным, я бы так не сказала – сказывались жара и влажность, – но и приятного было мало. Если бы я страдала от клаустрофобии, тогда было бы хуже. Но меня это просто раздражало. Я не сомневалась, что стоило мне войти обратно в дом, как ощущение прекратится, но я вышла на крыльцо для того, чтобы сесть на ступеньки и насладиться своим вином, и ни за какие коврижки не собиралась оттуда уходить. Я устроилась на ступеньках и поднесла бокал к губам. Что ж, по крайней мере, я могла разбавить ощущение вкусом вина.

* * *

В истории Рудольфа де Кастри была еще одна, последняя загвоздка, и, пока испарина покрывала меня, теперь уже словно пленка, я размышляла об этой загвоздке. В самом конце своей жизни, примерно за месяц до смерти, Рудольф высказал ряд странных, но, учитывая его теории, потенциально существенных идей. Частью он делился со случайными гостями на различных вечеринках; некоторые из них рассказывал пареньку, с которым работал в прачечной. И только одна из них была записана почти сразу после того, как он ее произнес. Рудольф сказал одной молоденькой девушке: «Зеркала – это больше, чем отражения. В них есть уголки, которые мы не можем, не смеем узреть». Девушка привела его слова в письме своей подруге в тот же вечер, так что ее свидетельство можно считать вполне точным. В следующие два десятилетия, пока велись исследования для его биографии, других источников, подтверждающих остальные высказывания, обнаружено не было. Однако Рудольф, по-видимому, говорил людям, что сам не понимает свои идеи. Его коллега из прачечной утверждал, что Рудольф неделями говорил о скрытых закоулках и закутках, в которых скрываются «непрестанные глубины». «Непрестанные» – именно так, по словам коллеги, и говорил Рудольф. По-моему, это все было четко по Фрейду, и я была склонна согласиться с критиком, который предположил, что высказывания Рудольфа намекали на его порочную связь с троюродным братом матери. Другие же критики не высказывали подобного доверия. Некоторые считали эти высказывания выдумкой; те, кто признавал их достоверными, списывали их на результат деятельности поврежденного алкоголем мозга.