Семенов думал, что до этой части города застройщики уже никогда не доберутся. Заброшенный частный сектор, когда-то здесь жили работники фабрики, закрытой еще в восьмидесятых. Фабрики не стало – и никого не стало. А сейчас забор, ветер треплет картинку-растяжку с нарисованными башнями-новостройками (эти будут зеленые), нарисованным прудиком и парком: глянешь – и правда хочется здесь жить… Только не Семенову.

Васек зевнул широко, со звуком, как большая собака:

– Завидую тебе, Семенов, совершенно не сонный вид! Не ложился, что ли?

– Не-а.

– А я вот прилег. На часик. Теперь пасть разрывается. А нам еще кучу бумаг писать…

Семенов кивнул. Сна не было, но зевотой Васек его заразил и довольно отметил:

– И тебя пробрало.

У старого театра уже был котлован под новый домик. Экскаватор стоял рядом, смущенно поджав ковш. Кто-то добренький уже оцепил руины полосатой ленточкой. За ленточкой толпились работяги и еще двое в гражданском. Васек посигналил для порядка и остановился:

– Нас тут не завалит, Семенов, м?

– Откопают… – ответил Семенов, чувствуя, как упрямая гласная опять застревает в горле.

Все двадцать последних лет разом провалились в эти руины, их просто не стало, их… Так! Офицеры не заикаются и уж точно не падают в обморок! Вдох-выдох, берем себя в руки.

Семенов ступил на твердую землю и первый пошел к театру.

Его тут же окружили работяги и стали наперебой рассказывать, как нашли, что нашли, кого, когда… Иногда они слишком хорошо говорят по-русски. Надо хуже. Больше всего хотелось зажмуриться. А кого он стесняется? Работяг? Ах да, Васек. Васек поймет, только незачем ему понимать слишком много.

…А Семенову было семнадцать. И больше всего он боялся потерять отца. Вскакивал ночью, прислушивался к звукам на кухне. Стенка тонкая, всегда чувствуешь, если в соседнем помещении кто-то есть. Кожей не кожей, ушами не ушами – черт его знает, как это работает. А сомневаешься – так выйди, типа в туалет. Отец, конечно, зашипит, ну так и ладно. Главное, что дома, главное, что жив. Если бы Семенов ему тогда сказал – отец сразу побежал бы в этот проклятый театр и остался бы там навечно. Да и зачем? Ребят было уже не спасти, так он думал.

* * *

– Ну и где врачи? – радостно голосил Васек. Он стоял на руинах, на импровизированных мостках из широких досок, наспех сооруженных рабочими, и смотрел под ноги. – Целехонькая же!.. Где-то я ее видел… И чего хай подняли в такое время – я бы еще спал!

Семенов стоял за лентой и за досками, ему было еще не видно, кто там «целехонькая». Очень захотелось зажмуриться. Вместо этого он закрепил в планшете бумажку, и началась знакомая, отработанная давно игра: «что вижу – то пишу». Он диктовал себе под нос, это всегда помогает сохранить ясную голову.