— Эк тебя жизнь приложила, красавица. Давай еще налью.

Наташа пьёт, слушает его неторопливый рассказ о починке дырявой крыши второго корпуса, о том, какие трубы нужны, чтобы пустить воду в душевые, о том, как он сюда, в лагерь, из поселка бегал пацаном — смотреть на девчонок, задирать мальчишек, прятаться от вожатых и продавать самогон и тем, и другим, и третьим.

— Хороший был лагерь, — говорит Дима. — Назывался «смена пионерского актива». Потом пионерия кончилась, стало просто «актива». Путевок было не достать, моя мамка пробовала. Хотела, чтоб я тут с городскими вместе отдыхал и развивался. У них тут «вечернее мероприятие» было каждый день, кружки. Песни пели вечерами, свечки жгли, стихи читали под гитару. А после отбоя — на луну вздыхали. Или по кустам тут бегали, получали, так сказать, первый сексуальный опыт. Мы с пацанами такого насмотрелись, ух! Да и не только смотрели, бывало…

Дима кладет руку на Наташину грудь, сжимает. Она не отстраняется, она пьяна, ей все равно.

— Пойдём, — говорит Дима хрипло. Она нехотя поднимается, они заходят в ржавый домик-грибок, места в нем мало, но стоя можно. Дима дышит тяжело, гладит ее по бедру, она слышит, как расстегивается «молния». Наташа прислушивается к себе, ищет хоть какие-то чувства, но не находит ничего — ни отвращения, ни возбуждения, ни вызова приличиям, одну только тёмную, сосущую пустоту. Когда Дима вжимает ее в ржавую стенку игрушечного домика, ей кажется, что пустота становится чуть-чуть меньше. Совсем чуть-чуть. Дима стонет в экстазе, толкает ее сильнее, она опирается о стену и разрезает руку о торчащий кусок обшивки.

— Ой, — говорит она, глядя, как кровь капает на утоптанную землю. Капли сразу же исчезают, как будто земля измучилась от жажды и всасывает ее кровь жадно, без остатка.

— Прости, красавица, — вздыхает сзади Дима, застегивая штаны. — Уж очень с тобой хорошо, трудно себя в руках держать. Блин, сильно как кровит. Вот так зажми и беги в медпункт, пусть сразу забинтуют.

Он целует ее в шею, Наташа же стоит, замерев, смотрит на кровь. Крови мало. По сравнению со струями, бившими из культей оторванных взрывом ног ее дочери, крови очень мало. Но она такая же красная.

Наташа закрывает глаза и воет безумной волчицей. Окружающее пространство откликается — тихим шёпотом, густым эхом, тёмной вибрацией. Домик, площадка, деревья — все шепчет ей.

— Мама, — слышит Наташа. — Мамочка, это ты? Ты пришла?

— Анютка? — Наташа выбегает из домика, оглядывается, как в лихорадке, взгляд не свести, от алкоголя весь мир крутится вокруг безумной каруселью, ржавый клоун хохочет, ее изувеченная девочка лежит в земле, убитая далекой войной. — Анюточка, я здесь! Я здесь! Иди ко мне, я жду!