Я закричал, а они, некая помесь горностаев и гусениц, исчезли, сметённые криком, но вернуть четвёртый том я уже не мог. Утирая слёзы жалкими ошмётками пожёванных страниц, я вышел в ночь.

— Вы истончились, — с сожалением сказал Эрлих.

Я схватил его за грудки:

— Что происходит?

Он оттолкнул меня мизинцем, и я едва устоял на ногах.

— Я предупреждал вас, — с прежней любезностью произнёс Немец, — книги должны двигаться. Вам повезло, что первыми вас нашли букинисты из неагрессивных. Поверьте, с иными нашими коллегами лучше не встречаться никогда.

Он пошёл по коридору, треща осиным гнездом.

В соседних комнатах вслух читали книги.

Я заткнул уши.

В кабинете он потормошил меня, и я отнял ладони от головы. Хор голосов затих. Я смотрел на голые исцарапанные стены, мягкий, будто разваренный кирпич. В некоторых местах здание выблевало кладку, как тыквенную кашу.

— Куда девалась ваша библиотека?

— Я съезжаю, — сказал Эрлих спокойно. — Обстоятельства требуют.

— Кто вы?

— Человек, готовый продать душу за хорошую книжку. А вы?

Он хлопнул меня по спине и рассмеялся. Так смеялись бы садовые ножницы в оранжерее кровоточащих бутонов.

— На столе я оставил для вас подарок, — сказал он, надевая фетровую шляпу.

Я с ужасом покосился на объёмный фолиант в металлическом окладе, последнюю книгу в кабинете.

— Я не возьму это!

— И правильно сделаете.

Он поклонился и распахнул дверь. В коридоре ветер переворачивал цветочные горшки.