– Что? – Мое предложение его, кажется, возмутило. – Немецкий писатель торгуется, как купец какой-нибудь?

– Ну да, – согласился я. – Мы покупаем у крестьянина баранью шерсть и прядем из нее нити, ткем пестрые ковры…

Сравнение понравилось ему, он засмеялся:

– Продаю вам этот рассказ за три недели вашего пребывания у меня!

– В Неаполе я выучился торговаться. Три недели за один рассказ – это называется «заломить цену». К тому же я покупаю кота в мешке и понятия не имею, окажется ли товар пригодным. И получу-то я за этот рассказ самое большее двести марок; пробыл я уже здесь два месяца и должен остаться еще целых три недели, а я не написал еще ни одной строчки. Моя работа должна хотя бы окупаться, иначе я разорюсь…

Но старик отстаивал свои интересы.

– Двадцать седьмого числа – мой день рождения, – сказал он, – и в этот день не хочу я что-то оставаться один. Итак, восемнадцать дней – крайняя цена! А то я не продам своего рассказа.

– Ну, что поделать, – вздохнул я, – по рукам!

Старик протянул мне руку.

– Бана, – крикнул он, – Бана! Убери вино и стаканы. Принеси пиалы и шампанского!

– Атья, саиб, атья.

– А ты, Дэвла, принеси шкатулку Хонг-Дока и игральные марки.

Служка принес шкатулку, по знаку своего господина поставил ее передо мной, нажал пружинку. Крышка сразу откинулась. Это была большая шкатулка из сандалового дерева, благоухание которого сразу наполнило воздух. В дереве были инкрустации из маленьких кусочков перламутра и слоновой кости, на боковых стенках были изображены слоны, крокодилы и тигры. На крышке же красовалось распятие; по-видимому, это была копия с какой-нибудь старой гравюры. Однако Спаситель был без бороды, у Него было круглое, даже полное лицо, на котором было выражение самых ужасных мук. В левом боку не было раны, отсутствовал и весь крест; этот Мессия был распят на плоской доске. На дощечке над его головой не было обычной аббревиатуры I.N.R.I., а следующие буквы: K.V.K.S.II.C.L.E. Это изображение Христа производило жутковатое впечатление своей реалистичностью и лично мне напомнило невольно картину Маттиаса Грюневальда, хотя, казалось, между тем и этим образами не было ничего общего. Отношение художников к своим произведениям было совершенно различное: по-видимому, резчика по дереву не вдохновляли сострадание и сочувствие к мучениям Спасителя, а скорее какая-то ненависть, какое-то самоуслаждение созерцанием этих мук. Работа была самая тонкая, без преувеличения шедевральная.

От старика не укрылся мой восторг.

– Шкатулка принадлежит вам, – сказал он спокойно.