Пощелкивание раскаленного металла двигателей казалось оглушительным – словно вот–вот должна была взорваться мина замедленного действия.

– Соланж, что с тобой? – спросил Вес. – С тобой все нормально?

Она кивнула, глаза ее стеклянно блестели, на правой щеке расползался синий кровоподтек.

– Вы что, ненормальный? – крикнул он водителю “мазерати”, которого совершенно не было видно за ветровым стеклом, ставшим матовым из–за паутины трещин. – Сукин сын! Скорость была не меньше восьмидесяти! Или все девяносто, когда он врезался нам в борт!

Вся правая сторона “кадиллака” превратилась в гармошку из металла и кожи обивки. Радиатор “мазерати” напоминал сжатый аккордион, крышка мотора была сорвана с креплений.

– Джимми,– хрипло прошептала Соланж.

Вес повернулся, сердце его громко колотилось. Джимми был втиснут под рулевую колонку, левая рука вывернута за спину. Лицо его было багрово–фиолетовым, из уголка рта текла струйка крови. Он тихо стонал.

– Джимми! – закричал Вес, перегибаясь через сиденье. Глаза Джимми открылись.

– Вот черт,– тихо сказал он. – Кто–то с нами “поцеловался”, похоже. Однако, я немного зашибся.

– Не двигайся! Только не шевелись! Я найду телефон и вызову “скорую”. Не шевелись!

Ему пришлось несколько раз ударить в дверцу, прежде чем она поддалась. “Кадиллак” был прижат боком к стволу пальмы. Вес просунулся наружу, ребра горели огнем. Голова у него пульсировала болью. Он повалился на траву, хныча, как раненая собака. Соланж помогла ему подняться. Голова так болела, что казалась Весу горячим баллоном с гелием.

– Джимми ранен,– сказал он. – Нужно найти телефон.

Но они были в самом центре Беверли–Хиллз, и телефон здесь отыскать было не легче, чем виски–бар. Через дорогу стоял большой белый оштукатуренный дом со стеной–забором вокруг него. В верхнем этаже засветилось окно, наружу высунулась чья–то голова.