Амина Касымова.

***

Анастасия, здравствуйте!

К письму прилагаю расшифровку объекта АМ-0909. Это заняло больше времени, чем я думала, но позвольте я расскажу вам кое-что про Уу-Тэла – по крайней мере, то, что удалось мне понять. Заранее извиняюсь, если моё письмо будет несколько сумбурным, работа была сложной.

Уу-Тэла – его имя звучит как вздох в пустоте, как последний выдох перед замерзанием. Оно не принадлежит миру живых, но и не является смертью. Это – нечто, что существует до и после жизни, вне её. По описаниям из книги, Уу-Тэла не имеет тела. Но когда его видят, он предстаёт как человекообразная фигура, ростом около двух метров, вырезанная из чёрного льда, который не тает, потому что не может таять. Его лицо – гладкое, без черт, но если смотреть слишком долго – начинаешь видеть внутри него: замерзшие звёзды, окаменевшие крики, застывшие в прыжке тени, время, остановленное в мгновении перед концом вселенной. Его шаги не оставляют следов. Где он прошёл – даже пыль исчезает. Уу-Тэла – не враг и не друг. Он – состояние, край холода, предел движения, граница, за которой прекращается всё. Уу-Тэла – даже не столько божество холода, сколько само отсутствие тепла.

На страницах встретился и следующий текст, который всё-таки не рекомендую пытаться прочитать вслух:

Уу-у-тэ-ла…

Холод – это начало.

Уу-у-тэ-ла…

Свет – это ошибка.

Движение – ложь.

Тепло – обман.

Жизнь – временная аномалия.

Мы вернёмся к нулю.

Мы станем ничем.

Мы будем вечны.

Тишина – истина.

Тьма – дом.

Замерзание – объятие.

Уу-у-тэ-ла…

Уу-у-тэ-ла…

Он приходит.

Он уже здесь.

Он – то, что остаётся.

Уу-у-тэ-ла…

Более интересные находки читайте в переводе.

С уважением,

Амина Касымова.

***

Анастасия, прошу прощения, но я приняла решение не переводить книгу Т͍ͫ͡С̿҉̶̷̺͙А̨̼̺͐̎ͥТ̷̧̖̳̔̊͛͐́’̢͚̬̭̖̝̼̿̿ͪ̈́͘͡͠͡Й̥̓̌̀И̥̓͟͝͡. Не просите об этом. Благодарю за понимание. Никто другой ЭТО прочитать не должен.

Амина.

Наука на краю света

По старому зданию музея Арктики и Антарктики было отчётливо ясно даже для тех, кто не шибко разбирался в архитектуре, что это – определённо некогда православная церковь. Конечно, теперь Алёна точно знала, что расположился музей в здании Никольской единоверческой церкви: слишком часто туда ходила, чтобы вовсе не поинтересоваться. Отнюдь не коренная петербурженка, поселившаяся, к тому же, на окраине, где съём жилья стоил сущие копейки, Алёна старательно ездила на метро по полтора часа в одну сторону на практику в музей, бегала осенью под проливным дождём, а летом изнывала от невообразимой жары; но всё равно стоически терпела, пока не вошла вдруг в штат, приписанная к новому, стильно минималистичному, такому ледянистому, корпусу на Севкабеле, открытому вскоре после основания Новоакадемсеверска.

Теперь она работала в обоих зданиях: в старом – с экспонатами, связанными с историей полярных исследований, в новом – с современными технологиями, добытыми в ледяных пустынях, где солнце не встаёт полгода, а люди живут под землёй, как грибы. Ей поручили курировать временную выставку “Наука на краю света” – проект, призванный показать, как наука балансирует на грани возможного, когда лёд, холод и одиночество начинают искажать не только психику, но и саму природу вещей; и как, несмотря ни на что, торжествует величие человеческого разума, презрев все страхи и преграды.

Подготовка шла медленно. Архивы были переполнены, многие документы – толком не оцифрованы, а часть образцов хранилась в фондах, до каких даже самые пристальные взгляды и цепкие руки не добирались годами. Но Алёна любила эту работу. В ней было что-то почти священное: касаться вещей, которые видели Арктику до того, как она стала испытательным полигоном, почти настоящим регионов большой страны, покрытым новыми маршрутами атомоходов и усеянным плавучими станциями; держать в руках инструменты, которыми пользовались люди, верившие, что за горизонтом не только лёд и тьма, а нечто большее, нечто такое, что стоило всего невообразимого риска, какому приходилось подвергаться. Алёна начала с находок, привезённых из Новоакадемсеверска; памятуя, впрочем, о случае с Артёмом, она теперь всегда покрывалась гадкими мурашками, едва заходила в фонды, и всякий раз нервически оглядывалась, стоило за спиной хоть чему зашуршать. Коробки с маркировкой “2026” обнаружились в дальнем углу фонда, заваленного чёрт знает, чем ещё. На одной из коробок кто-то чёрной ручкой написал: “Не вскрывать. Не сканировать. Не изучать”. Ни подписи, ни даты. Предупреждение.

Алёна колебалась всего мгновение. Она вспомнила, как на прошлой выставке один из посетителей, пожилой мужчина в потрёпанной парке, сказал ей: “Вы не знаете, что храните. Некоторые вещи не должны выходить на свет”. Тогда она посмеялась, но сейчас, в полумраке, смех показался ей глупым. Глубокое, неконтролируемое, чисто человеческое любопытство заставило её открыть коробку; внутри покоился тщательно упакованный в пенопласт держатель на десять пробирок, и все, кроме одной, были посты. Обычная, стеклянная, с толстыми стенками, плотно обмотанная плёнкой; а внутри – охристая субстанция, густая, как глина, но с едва заметным металлическим блеском, будто в ней переливались микроскопические чешуйки. И никаких этикеток. Ни названия, ни даты, ни предупреждений. Только ручная пометка на дне пробирки, вытравленная, как будто кислотой: “F. chedovae”.

Алёна вынула её, осторожно, надев латексные перчатки. Пробирка была тёплой; не комнатной температуры, а именно – тёплой, как человеческое тело, как будто внутри что-то дышало. Она посветила на пробирку фонариком, но субстанция не шевелилась, но на мгновение – точно ли ей показалось? – показалось, что поверхность слегка пульсировала. Алёна переложила пробирку в герметичный контейнер и коротко подписала на этикетке: “X-447, образец неизвестного происхождения, предположительно – новый вид слизевика, Новоакадемсеверск, 2026 г. Назван в честь исследователя Чедовой или Чедова (?). Подлежит демонстрации в рамках выставки”.

В тот вечер она уехала домой с ощущением, что забыла что-то важное.

Что-то – в подвале.

Что-то – в пробирке.

Что-то – в этом имени: Чедов или Чедова, которое никак не находилось в контексте Новоакадемсеверска.

На следующий день она узнала, что в ту же ночь, в 3:17, система видеонаблюдения в фондах отключилась на 11 минут. Как показало расследование, это был технический сбой: ничего не пропало, никто не входил, а коробка X-447 осталась на месте. Только в отчёте о температуре в хранилище значилось: “Локальное повышение до +34°C в секторе D-08. Причина не установлена”.

***

Карточка экспоната № X-447

Название: Ferruginosia chedovae – новый вид слизевика

Место находки: окрестности Новоакадемсеверской биостанции

Дата находки: 2026 год

Коллекция: Новоакадемсеверск

Статус: выставлен на “Науке на краю света”

Описание:

Образец представляет собой плазмодий ранее не описанного вида слизевика, предварительно названного Ferruginosia chedovae в честь исследователя. Плазмодий обладает охристо-жёлтой окраской с выраженным металлическим отливом напоминающим ржавчину, что отражено в родовом названии (ferruginosia – “ржавый”). Морфологически сходен с миксомицетами: гипоталлус однослойный, перидий плёнчатый, капиллиций из жёлтых сплетений, споры мелкие (6-9 мкм), шаровидные, слабошиповатые, в массе тёмно-коричневые.