Голос в наушнике
Алёна
Голос
Посетитель
Алёна
Голос
2. Показания посетителя (фрагмент)
2. Показания посетителя (фрагмент)
– Я стояла метрах в трёх. Видела всё. Она сняла стекло… и просто… встала перед витриной. Пробирка… не разбилась. Открылась сама. И эта субстанция… она выползла. Как будто знала, куда ей ползти. Она обвила её ноги. Медленно. Как лента. Потом поднялась выше. Кожа… изменилась. Стала… очень блестящей. А потом… она улыбнулась и сказала… одними губами: “Я не боюсь. Я чувствую. Я становлюсь… больше”. И исчезла. Нет. Не исчезла. Она растеклась.
3. Запись с камеры наблюдения
3. Запись с камеры наблюдения
[не включено в отчёт]
[не включено в отчёт]Через три месяца в подвале старого здания, где когда-то была церковь, рабочие, вскрывавшие заброшенный придел, обнаружили стену, покрытую тонким слоем охристой плёнки. На ней – надпись, написанная, будто пальцем: “Мы были первыми. Мы стали едиными. Мы ждём вас”. Когда один из рабочих прикоснулся к ней – его пальцы превратились в гибкие, жёлтые щупальца. Он не закричал. Он улыбнулся. И сказал: “Я слышал. Я пришёл”.
Певцы под землёй
Певцы под землёй
От экспедиции профессора Николая Семёновича Берестова, пропавшей ровно шестьдесят лет назад на плато Путорана, в самом сердце Сибири, осталось не так уж и много. Официальные отчёты утверждали, что группа погибла от холода и голода, заблудившись в немилосердной тайге и потеряв всякое оборудование, в том числе простейшие компасы, из-за якобы особо могучей снежной бури. В официальных архивах остались лишь скучные отчёты, приводить полные тексты каких я не вижу особого смысла: в них нет ничего сколько-нибудь примечательного, кроме как обозначенного района пропавшей экспедиции, да нескольких фотографий с места происшествия, какие помочь могли разве что чуть более точным установлением мест интереса, откуда стоило начать поиски. На форумах любителей теорий заговора тоже новой информации не удалось найти, хотя одна ветка обсуждений меня крайне заинтриговала, и я потратил немало ночей, чтобы полностью разобраться в их мнениях. К сожалению, связаться ни с кем не удалось: форум давно забросили, последние сообщения публиковали четырнадцать лет назад, а привязанные к профилям емейлы оказались неактивны. Впрочем, в изысканиях мне совершенно неожиданно повезло, когда удалось вдруг на небезынтересной конференции в Москве, посвящённой истории освоения Русского Севера, познакомиться с работницей музея Арктики и Антарктики, рассказавшей, что она видела, мол, в их архивах записи некоего Николая Семёновича Берестова, какие по времени обязаны принадлежать тому самому пропавшему экспедитору. Мы договорились пересечься на выходных; и первое, что я сделал, едва мы с Алёной разминулись, – это заказал билеты до Санкт-Петербурга. И как я раньше не догадался связаться с ними? Официально, однако, профессора Берестова мне не удалось связать с этим музеем – так и ощущать себя совсем уж дураком пришлось не долго.
С Алёной мы и правда встретились на выходных: я добрался ночным поездом и уже порядка девяти утра ступил на перрон Московского вокзала. Жаркое и душное, как оно случалось в последние годы, лето минуло, уступив место прохладной осени с то и дело набегающими дождями: казалось бы, вот только собрались тяжёлые и неповоротливые серы тучи, пролились, промочив насквозь кроссовки, но уже спустя меньше, чем час, вовсю устремились куда-то прочь, в глубину Ленинградской области. От вокзала до музея Арктики и Антарктики – рукой подать, всего десять минут пешим ходом; вниз по Лиговке, завернуть в Кузнецовский переулок, вдохнуть головокружительные и бодрящие ароматы мусорных баков, прилипнуть на мгновение к неясному пятну на асфальте, о чьём происхождении даже думать не хотелось, и, наконец, выйти к храму науки, буквально занимающему бывшее церковное здание. Невольно в голове всплыли школьные, совсем детские воспоминания: о по-имперски огромном Эрмитаже со скульптурами на крышах и широкими белокаменными лестницами, о сдержанно-величавом Русском музее с залами настолько огромными, что я боялся в них потеряться, о причудливой Кунсткамере с экспонатами настолько необыкновенными, что я до сих пор помнил многие их них, о звездчатой Петропавловской крепости со стенами настолько высокими, что всякий боялся с них упасть, но всё равно смотрел вниз, о помпезном Петергофе и о бутербродах, которые мы ели на скамейках, любуясь фонтанами. А уж как я любил Зоологический музей! Особенно рассматривать монструозный скелет кита под потолком.
Как бы то ни было, но Алёна ждала меня у входа. Мы разговорились, и она спросила:
– Артём, что ж вас так туда тянет?
Я лишь пожал плечами:
– Меня всегда тянуло в холод и сибирь. Да и интересны потерянные экспедиции, чего уж там таить. В детстве, помнится, был безумно одержим перевалом Дятлова…
А ещё тянуло в места, где обрывались карты, где компас терял направление, где само солнце светило под неправильным углом, где исчезали бесследно люди, оставляя после себя разве что странные и причудливые следы, какие никто не смог разгадать за десятки лет, где криво росли деревья и сворачивались неожиданно в узел, будто подчиняясь чьей-то злой воле, где звёзды по ночам не просто мерцали, а всматривались в тех, кого задел их свет, где земля дышала и где камни глядели, а ветер приносил не шум моря, а голоса; и, конечно, нельзя не сказать, что Николай Семёнович приходился мне троюродным дедушкой. Жаль, что в семейных архивах практически ничего не сохранилось, а Екатерина Павловна всё твердила о том, что якобы у неё документы мужа забрали и она не смогла отстоять оставшиеся от почившего Николая мелочи, сущие безделушки, но впавшую в маразм старушку особо не слушали – болтала и болтала, да и сама, небось, куда-то свои фотоальбомы и дневники дела; а я помнил, как изредка меня оставляли с ней в детстве – и жутко это было, жутко и больно – наблюдать за тем, что с ней сталось.
Алёна не пустила, конечно же, меня в архивы, и попросила подождать снаружи. Не зная, чем себя занять, я прошелся по залам, сопровождаемый пристальными взглядами молчаливых хранительниц музея, но шутливо спрашивать, где у них припасён маузер Папанина, не стал, хоть и хотелось. Когда Алёна вернулась, я рассматривал чучело белого медведя; она подкралась столь беззвучно, что от её голоса я дрогнул:
– У нас сохранились кое-какие документы. Я их отсканировала, – и протянула мне тонкую папку.
– Благодарю, – я улыбнулся.
Конечно, хотелось, чтобы папка оказалась увесистой, желательно – в нескольких томах, чтобы долго изучать оставшиеся от предка записи, погрузиться во все недра его изысканий, узнать что-то о личности, прочитав внезапные личные строки в дневнике о том, как он скучает по своей жене и как стремится всем сердцем домой, но, к сожалению, пришлось работать с тем, что было. Не став боле обременять Алёну, которая суетливо попрощалась и помчалась в архивы, я попрощался с хранительницам музея и охранником, а после вышел на улицу и глубоко вдохнул. Надёжно спрятанная в рюкзаке папка, хоть и была легчайшей, отчего-то давила на плечи; а до поезда оставалось четыре с половиной часа – и чем-то стоило себя занять. Воспользоваться шансом и полюбоваться северной столицей, походить по музеям или по квартирам известных личностей, особенно тем, что в шаговой доступности? Нет. Вместо всего на свете, вернувшись на вокзал, я сел за чтение – и нисколько не пожалел об этом решении. Пусть даже документов было немного, их содержание всё-таки кратно превзошло мои ожидания. Алёна отсканировала мне несколько карт, на одной из которых, несмотря на тленность серой бумаги, угадывался тонкий карандашный росчерк проложенного экспедиторами маршрута; кроме карт – с десяток канцелярских бумажек с сухими отчётами, повторявшими то, что мне уже известно; и, что самое любопытное, тонкая записная книжка, содержавшая не только совершенно пустые жёлтые страницы с едва различимыми строками, на которых так и не появилось букв, но и исписанные убористым, трудным для восприятия почерком. Я едва не опоздал на поезд, пока корпел над переводом в человекочитаемые буквы, но все затраченные усилия того определённо стоили. Позвольте мне поделиться некоторыми особо интересными находками.