Это могли бы сказать с Виргилием все погибшие невинные, в дохристианском человечестве, потому что не верить во Христа, еще не пришедшего, – какая же это вина?
Как много есть желающих бесплодно, — Таких, кто мог бы утолить желанье, Но мучиться им будет вечно! Я мудрого Платона разумею, И Аристотеля, и множество других, —так он (Виргилий) сказал, —
...и, вдруг челом поникнув, Умолк, в смущении[23].А когда опять заговорит, то скажет:
...праведным судом Я обречен на вечное изгнанье[24].Изгнан, вместе с некрещеными младенцами, в жалкий, детский ад, где слышатся «не громкие вопли, а только тихие вздохи» неутолимой тоски[25]. Если разум Данте соглашается и с этим «праведным судом», то сердце его с ним согласиться не может, но опять молчит, не спрашивает: «За что?», а только тихо плачет, как один из тех некрещеных младенцев в аду.
Праведность всего дохристианского человечества олицетворяется для Данте в «мудром учителе», «сладчайшем отце» его, Виргилии, в ту минуту, когда говорит ему поэт Стаций, обращенный им в христианство язычник:
Ты был тому подобен, кто светильник Несет во мраке позади себя, Светя, в ночи другим, но не себе, — Когда предрек: «Век новый наступает,