— А если бы мать не вернулась?

— Вот что. Разреши насчет этого письма вмешаться мне, брат? Завтра я поеду к нему. Но прошу тебя без меня ничего не делать. Тебе остыть надо, братишка, обдумать все. Иначе наделаешь глупостей, понял? Ты меня понял?

— Да, Алексей, я хочу прочитать письмо матери. Я хочу убедиться. Потому прежде всего, что там обо мне идет речь.

— Сейчас ко мне домой, — хмуро сказал Алексей.

Он включил фары; машина выехала со двора.

Глава десятая

Глава десятая

Ему открыла дверь Ольга Сергеевна; заспанная, еще не причесанная, с сеточкой на плоско придавленных волосах, с припухшими от сна глазами, она радостно-изумленно заглянула в самые зрачки Никиты, вскрикнула:

— Да куда же вы исчезли? Слава богу!.. — и пропустила его в переднюю, придерживая одной рукой халат на груди, а он в ответ лишь сухо кивнул ей, как чужой, и, не задерживаясь, перешагнул через узлы, через какие-то приготовленные чемоданы в передней, а когда увидел длинный, пахнущий свежей мастикой коридор и в конце его двери кабинета, сумел выговорить только два слова:

— За вещами.

— Пожалуйста, Никита, пожалуйста! Вы разве уезжаете? А мы на дачу собрались, думали: где же вы? Куда исчезли? Куда уезжаете, зачем? Где пропадали эти два дня?

И она, услужливо забегая вперед по коридору, шелестя халатом, постучала в дверь кабинета, крикнула преувеличенно обрадованно:

— Георгий, Никита пришел! Никита к тебе!..

«Да, я все-таки зайду к нему, сейчас зайду…»

Огромный кабинет был полон утреннего солнца, оно стояло в окнах, обнажающе резко и четко освещало на полу толстый, с красными разводами цветов ковер, застекленные шкафы, темные гравюры на стенах, глубокие в белых чехлах кресла, широкий, в глубине кабинета, полукруглый, заваленный грудами книг и папок письменный стол, за которым, выпрямившись, глядя на Никиту, сидел Греков, и Никита сначала не увидел, не различил его лица — лишь прозрачный венчик седых волос светился под солнцем на его голове, легко колеблясь, как шар одуванчика.

— Оч-чень обрадован вас видеть, Никита! Очень обрадован! — донесся из этого солнечного света, из этого слепящего сияния свежий тенорок Грекова, в голосе его была жизнь, приветливость, бодрость, и этот свежий звук голоса особенно резанул слух Никиты. — А мы с Ольгой Сергеевной уже готовы были обидеться на вас! Решили, что вам не понравилось ночевать здесь! Или мы не понравились. Ну садитесь, голубчик. Отлично, отлично! Садитесь в кресло, чтобы я мог вас, так сказать, лицезреть. На полчаса — рукопись в сторону. Прочь ее!

И он положил автоматическую ручку возле толстой рукописи, над которой, видимо, работал.