— Сколько сейчас времени? Час, два?

— Плевать нам на время!.. Какая разница!

Никита молчал. Перед глазами неустанно махали «дворники», расталкивая грязные струи по стеклу. Уже не было мчавшегося мимо грохота, назойливого мелькания фар — колонна прошла. Ровный, казалось, в тишине шум мотора был ясно слышен, и упорные налеты дождя, и позванивание капель по кузову. Густая тьма, разрезанная ущельем фар на свободном шоссе, скользила по сторонам за полосой света.

И, не в силах отделаться от ощущения зыбкой нереальности того, что видел точно со стороны, Никита ловил звук голоса Валерия и убеждал себя, что это ощущение нереальности скоро пройдет.

— Больше всего на свете люблю машину: твоя собственная комната на колесах, свобода — ничего не надо! Что-то умеешь делать — начинаешь уважать себя! — громко и возбужденно заговорил Валерий, еще, видимо, не остыв от злого азарта, испытанного им только что, когда он по краю обочины гнал машину мимо колонны. — Спасибо Алешке за то, что меня научил! Таких парней, как Алешка, мало! Они воевали, они поняли кое-что… А мы, как щенки, тыкаемся в разные углы. Скулим… И суетимся после десятого класса, думаем об удобной, непыльной профессии — зачем сами себе врем, скажи мне? — как через жаркую пелену, доходил до Никиты ныряющий голос Валерия, и Никита, с ожиданием глядя на скольжение фар по мокрому асфальту, хотел ответить ему, но опять, словно в пелене, через вибрирующий рокот мотора дошел голос Валерия: — Ну зачем мне нужно было идти на исторический? Я машину люблю, я, может, прирожденный шофер… Какой из меня историк? Мудрый совет многоопытного папаши! Он мудрый, почтенный, уважаемый, ему стоит одним глазом взглянуть на экзаменационную комиссию — и все в порядке. А я это знал! Многоопытные мудрецы! А Алешка плевал на них! Ты слышишь? Он сильнее их. Он независим. У него есть руки… Своими руками зарабатывает деньги! Вот так надо, вот так. Нет, только так! И об Алешке я все скажу ему. Однажды мы с Алешкой слышали проповедь: «Братья мои, не давайте дьяволу говорить слово божье!» Ты слышишь, Никита, слышишь? Были во Владимире, зашли в церквушку ради любопытства…

«Да, я слышу», — хотелось ответить Никите, но он уже смутно слышал, почти не различал пропадающие слова Валерия, они угасали в нескончаемом гуле, в одновременном шелесте, и он вновь представил, как они приедут, вылезут из машины, постучат в темный дом, как вспыхнет свет в окнах и в дверях появится фигура Грекова в халате, заспанное, удивленное лицо и его встревоженный голос: «Вы? Ночью? Что такое?» А когда он вообразил это и увидел себя и Валерия, стоящими на крыльце перед ничего не понимающим Грековым, пронзительный, срывающийся крик раздался над его ухом: