— Хорошо, — вздохнула Татьяна. — Так бывает раз в жизни. Все остальное может оказаться ненастоящим, папа. Я всегда была для тебя маленькой девочкой. Сейчас я должна решить по-взрослому. В первый раз.

— Ты не боишься ошибки?

Дернов сидел напряженный, это напряжение передалось Татьяне.

— Нет, — сказала она. — Не боюсь.

— А почему боитесь вы, Иван Павлович? — спросил Дернов.

— Потому что я вас не знаю, — уже резко ответил Одинцов.

— Все впереди, папа. И у нас, и у тебя.

— Я пойду, — сказал отец, снимая со спинки стула пиджак. — Мы еще увидимся, Таня? Когда ты едешь?

— Послезавтра, в час дня. С Финляндского.

— Я приду. У тебя есть деньги?

— Есть.

Все-таки он полез в карман пиджака и вынул несколько десятирублевок.

— Вот. На дорогу я дам отдельно.

— Не уходи, — попросила она. — Почему ты не хочешь побыть с нами?

— Извини, — сказал он. — Не могу.

...И все равно было ослепительное, еще ни разу не испытанное ощущение полета, движения, высоты, с которой страшно взглянуть вниз — так сладко, до одури захватывало сердце, а потом пробуждение и совсем рядом ласковые, и усталые, и счастливые глаза, — и можно провести ладонью по его лицу и опять словно кинуться ввысь, и все смешано, все полусон-полуявь: и белая ночь за окном, и далекий гудок буксира на Неве — все, все в каком-то единстве, в родстве, в упрямом и нескончаемом продолжении вчерашнего чуда...

Никакой свадьбы не было. Они зашли в ресторан и посидели там два часа, вот и все. До отъезда оставалось слишком мало времени, и Татьяне надо было успеть собраться.

Девчонки прибежали на вокзал, и у всех были совершенно очумелые глаза; они косились на Дернова и шептали Татьяне: «Рехнулась? Из Ленинграда в такую даль?», «Ты же его не знаешь. Смотри, Танька!». И лишь Ира, тряхнув своей рыжей гривой, сказала с неприкрытой завистью: «Ну, Танька, всех убила! Даже я на такое не отважилась бы».