Помнится, она написала тогда родителям Ершова. Ей не надо было искать его другое письмо, которое пришло пять лет спустя вместе с журналом «Юность», где был напечатан первый рассказ Ершова, выпускника МГУ... Все хорошо, все правильно, все хэппи энд!

Потом пошли Анины письма.

Как всякая мать, Аня больше всего рассказывала о дочке, о ее проделках, словечках — о муже сообщала вскользь: работает слесарем-наладчиком на сахарном заводе, на здоровье не жалуется... Только сейчас, снова перечитывая эти письма пяти- или шестилетней давности, Татьяна задумалась над тем, как у Ани все резко разделено: главное — дочка, муж — после... У нее было не так. Как бы она ни тосковала без сына, она не могла резко делить свою любовь и привязанность. Это было не только необходимостью ее теперешней жизни. Дернов оставался для нее началом всему. Даже тогда, девять лет назад.

Тогда у них тоже была гостья.

Ей было, наверно, лет двадцать шесть, двадцать семь. Журналистка из Москвы. Татьяна не понимала: ехать в такую даль, зимой, даже не зная, к кому едешь, лишь бы собрать материал на очерк о старом, опытном начальнике заставы и начинающем замполите. Так сказать, о первых шагах молодого офицера. Дернов, узнав, зачем приехала журналистка, нахмурился. Как будто он единственный молодой офицер на всем Северо-Западе. Она сказала: «Ваша кандидатура согласована там», — и показала пальцем на потолок. Дернов сдался. Впрочем, Татьяна подумала, что сдался он не потому, что его кандидатура была с кем-то согласована там, а очень уж хороша была эта журналистка, Нина Алексеевна Сладкова.

Она была рослая, быть может, чуть полноватая для своих лет, и держалась с той спокойной уверенностью, которая свойственна людям, знающим, что они нравятся всем. Тогда впервые Татьяна увидела перламутровую помаду, только-только входившую в моду, и Сладкова показала ей золотой тюбик: «Французская». Она красила веки и уголки глаз, глаза удлинялись, это придавало ее лицу какую-то восточную диковатость.

Сладкова приехала дня на четыре. Уже на второй день Татьяна заметила, что Дернов постоянно весел, оживлен; вместе со Сладковой ушел на лыжах — показать границу, — и оба вернулись раскрасневшиеся, смеющиеся, голодные... Рядом со Сладковой Татьяна терялась. Она чувствовала себя маленькой дурнушкой, то и дело старалась поглядеть на себя в зеркало — боже мой, что за волосы, приглаженная солома! И глаза как две пуговицы, и губы — обветренные, припухлые, как у негритянки...

Разговаривая, Сладкова складывала перед собой руки — у нее были красивые, белые руки с перламутровыми же ногтями. Татьяна мельком поглядела на свои...