— Кормилец, — засмеялась Татьяна, пододвигая второй табурет. Серегин сел, поджимая ноги, потому что на синем линолеуме уже отпечатались мокрые следы его валенок. — Расскажи мне чего-нибудь. Как ты там, на «гражданке», жил? У тебя отец артист, кажется?

Серегин кивнул. Он прислушивался к больничной тишине и, казалось, не хотел разговаривать.

— Вот и расскажи мне про театр. Как артисты живут?

— Нормально, — ответил Серегин. — Только я не знаю... Я отца только на афишах вижу и на улице встречаю иногда. Здрасте — до свидания. Так что, когда товарищ лейтенант за ту стрельбу пригрозил отцу написать, — ему это было бы до лампочки. А вот у вас отец...

Он даже как-то протянул эти слова — не то восторженно, не то с завистью.

— У меня нет матери, — сказала Татьяна. Ей вдруг стало жаль этого парня и стыдно оттого, что она на него кричала сегодня и сердилась — зря, конечно. — Ну и ладно. Расскажи о чем-нибудь другом.

— О чем? — усмехнулся Сергей. — Учился в школе, работал электриком — целый год, потом сюда. А вот я хотел вас спросить...

Он замялся. Татьяна сказала:

— О девушке?

— Ну, — сказал Серегин.

— Не «ну», а «да».

— Ну, — снова сказал Серегин. — Тут дело такое... Как вы думаете, крайности сходятся?

— Не сходятся, по-моему.

— Я тоже так думаю. У нас никак не получается. Всю дорогу ссоримся. Даже по почте. Это только у вас как-то получилось с товарищем лейтенантом.

— А почему ты думаешь, что мы — крайности?

— Да так... Разные вы очень. Мы с ребятами между собой говорим, конечно...

— Я, пожалуй, вздремну, — сказала Татьяна, откидывая голову к теплой стене. Она уже не хотела ни о чем говорить. Лучше на самом деле заснуть и поспать хоть немного. Идти к Антонине Трофимовне уже поздно; неловко вторгаться к человеку в такой час.

Она заставила себя заснуть, а очнулась оттого, что кто-то тряс ее за плечо.

— Девушка! Слушайте, девушка...

Она просыпалась медленно, с трудом; во всем теле была странная, давящая тяжесть, трудно было даже открыть глаза.