— Ишь нечистая-таки тебя принесла! — раздался сердитый голос Федосьи. — Какой леший угораздил тебя отдать лошадь-то?

— А что?

— Пустая голова. Ведь я думала, ты ее выпряг. Смотрю, лошадь пощипывает траву наверху; кричу: Прохор! Глядь, чужой, я загляделась да и упусти новое белье барышнино, только что на ярмонке сшили.

— Э, э, э! — протяжно произнес Прохор.

— Э, э, э! Козлиная борода, — продолжала Федосья, — вот теперь где ее искать. Так вот и понесло ее, словно кто ей обрадовался.

— Ну что ж? Видно, ведьме какой понадобилось ваше белье! — шутливо заметил Прохор. — Так и не удержала? — прибавил он с участием.

— Ведь полез было в воду — поймал бы, да струсила барышня!

— Что ты?

— Вот те Христос!

— Вот как! А где он?

— Пошел к нам. Барышня побежала домой, чтоб Оську прислать.

Прохор умильно сказал:

— Ну вот и жених.

Федосья плюнула так сильно, что чуть не достала до противоположного берега; вслед за тем посыпалась из уст ее неслыханная брань на Прохора. Я дивился изобретательности прачки и равнодушию кучера, который лег животом на траву и, пощипывая ее, не подымал глаз, пока Федосья бранилась; как только гнев ее стал стихать, он довольно мягким голосом спросил:

— Когда стирала?

— Вчера! — не так уже сердито отвечала Федосья.

— Что-то больно зажились на ярмонке, чай, на корню весь хлеб протранжирили?

— И ты туда ж! Рад зубы-то скалить! — с прежним гневом возразила Федосья.

— Ну что кричишь? А тебе что? Небось, купили что-нибудь?

— Почище вашего богача. Тику, башмаки.