— Чай, вздернешь нос, как напялишь башмаки? — насмешливо заметил Прохор.

— Известно, на мужика не буду смотреть!

— Ишь ты!

— Да!

Разговор замолк. Через минуту Прохор таинственно спросил:

— Поджидала нашего-то?

— Только что и свету, что ваш! Так и есть! Плевать мы хотели!

И голос Федосьи принял снова раздражительный тон.

— Ах, Петровна, Петровна! Упустили вы! Не успели приколдовать-то! — так грустно произнес Прохор, что я не знал, как растолковать его слова.

— Как же! Приворожишь его! Волком глядел всегда.

— Угораздило его тогда съездить в город; сидел бы в деревне, может статься, и уладилось бы все.

— Что попусту болтать, Прохор Акимыч. Лучше до свадьбы все узнал, чем после бы попрекал. Не найти ей жениха, как они ни бейся. Кто захочет знаться с ними! Мы как, знаешь, приехали в город, на нас так и таращат глаза, словно мы с того света пришли.

Голос у Федосьи вдруг оборвался; она как будто глотала слезы.

— Архипка, окаянный, встретил меня добрым словом. Что, говорит, зачем приехали? В остроге посидеть! Вишь! А! Всякий разбойник зубы скалит! Ведь насилу в трактир пустили. Нет, говорит, у нас порожних номеров. Ах он окаянный, татарин, злодей!

Последние слова были произнесены с рыданием, которое, однако, скоро кончилось громким и частым сморканьем.

Я смотрел на Прохора: он лежал по-прежнему на животе, только лицо свое уткнул в шапку, которая лежала у его бороды.

— Прощай, Прохор Акимыч, — сказала Федосья очень ласково, после долгого молчания.

— Идешь! — хриповато произнес Прохор, лениво вставая.

— Завтра на лошади приедешь за водой? — спросила Федосья.

— Баню приказано истопить.