— Плачет! — мрачно отвечала мне горничная.

— Что же мне делать? Разве я могу идти утешать ее?

— Да вы ее обидели! — злобно и с упреком сказала Федосья.

— Чем я ее обидел? Разве она тебе жаловалась?

— Жаловаться? Мне? Нет, барышня отцу родному не скажет ничего! Чем она виновата! Приехали оттуда затем, чтоб смеяться тоже над нами. Ей-богу, грешно так обижать людей!

Федосья меня пристыдила, я покраснел и, как бы оправдываясь, сказал:

— С чего же ты взяла? Я ничего не знаю о твоей барышне, и за что я могу ее обидеть?

— Один каторжник скажет про нее худо! Вот что! — грубо прервала меня Федосья и с грустью продолжала: — А всяк норовит ее обидеть! Знаем мы все, ума-то своего не хватило у уткинского, и уши развесил, как баба какая, а разве на каждый роток накинешь платок.

— Да я ничего дурного не слыхал о твоих господах.

Федосья искоса поглядела на меня и, злобно улыбаясь, произнесла медленно и несколько тише своего обыкновенного голоса:

— Небось нехристь, разбойник Архипка в трактире не понасказал про нас турусы на колесах?

— Ни слова, право!

— И уткинская дворня не уступит любой шайке воров, тоже небось молчала? — продолжала она.

Глаза Федосьи блестели гневом; побелевшие губы судорожно дергались.

— Божусь, что я ни от кого ничего не слыхал. Ты расскажи-ка мне лучше сама. Если кто будет говорить что-нибудь про твоих господ, я хоть буду знать, правду ли говорят или нет.

Федосья задумалась и, вздохнув тяжело, мягким голосом произнесла:

— Господи, господи! Кажись, иной раз думается, лучше бы на чужой стороне в сырой земле лежать, чем сраму-то столько выносить. Да, видит бог, барышня без вины виновата стала на весь божий свет.

— Расскажи-ка мне все, что было. Может статься, я и помогу — злоязычников заставлю молчать. Ведь что худая, что хорошая слава, все от людей расходится.

— Известно! Как бы от бога, так нашу барышню не обегали бы. Ведь, батюшка, последняя мещанка задирает перед ней нос, а соседи-то просто и рыло воротят, словно она виновата в чем. На что я, какая анбиция у холопки, а и то сердце кровью обливается, как какой-нибудь каторжник Архипка начнет скалить зубы: так бы, кажись, глаза выцарапала разбойнику. Ведь вор, мошенник! В скольких скверных делах был замешан! А живет да над честными людьми тешится.

Федосья пришла снова в сильное волнение. Я старался ее успокоить и просил скорее рассказать семейную тайну ее господ.