Было около полудня. Жара разлилась повсюду. По пламенной сини неба плыли облачка; поднятую проехавшим трескучим мотоциклом пыль рассеивало по полю легкое движение воздуха. Вскоре дорогу обступил веселый и праздничный осинник, и кругозор с обеих сторон ограничил разросшийся густо кустарник. Нагревшаяся листва источала томительный дух. Плотный запах трав, меда и цветов пьянил. В лесу дорога была мощеной — булыжники плотно одела трава, и, ступая по ней, ноги скользили. Рой стремительных слепней неотступно вился вокруг, и я вспомнил, как в детстве от них отмахивался, наломав пучок веток.

Иногда стенки кустов раздвинутся — и в прогале откроется полянка с травянистым болотцем или скрытым осокой ручейком. Травы вдоль него разрастаются буйно и пышно. Мелькание бабочек и стрекоз, трескотня кузнечиков и птичьи голоса, трели, посвист, тонкий щебет — отовсюду, с каждого куста, с каждой ветки. Цветущая, ликующая, благоухающая природа — не хватает легких, чтобы вдохнуть ее ароматы, глаз, чтобы насмотреться на пестроту лужка, слух не вмещает нахлынувших звуков… Вот оно, то милое и родное, что нестирающимся отпечатком оттиснулось в памяти и за все долгие, прожитые вдали годы хранилось в ней, ободряя и бередя сердце сладкой тоской.

Я всматриваюсь в окружающий зеленый мир, благодарный, что не обмануло бережно хранимое воспоминание. Любовь к родным местам неспособна обмануть, — если только не заглохло эхо минувшего, — как нередко обольщает память о давно прочитанной книге: возьмешь ее в руки, полистаешь и недоуменно пожмешь плечами — стоило помнить!.. Или как может огорчить встреча с другом детства… Как, наконец, часто оборачивается стекляшкой иное оберегаемое, как драгоценное, давнишнее воспоминание. Красота родных мест оказалась неувядаемой. Они сохранили свое обаяние, всю свою прелесть и красноречивый язык. Они все так же говорили моему сердцу, как и в юности.

Сколько минуло лет, как я, крадучись по таким вот лесочкам, с натянутым луком в деревеневших от натуги пальцах, в фантастическом головном уборе из веток и перьев, воображал, что вот сейчас из-за деревьев покажется… Кто? Да, бог мой, кто угодно. Любое, что подскажут обстоятельства затеянной игры или приключений только что прочитанной книги, — лев, индеец, ковбой на диком мустанге. Как же славно, что и сейчас не безгласны и не пусты для меня эти зеленые кущи. Если и покинули их существа, вычитанные из детских книг, то населились они чудесными, близкими образами, порожденными уже подведенными итогами жизни. Я готов смеяться, петь: чудесная, великолепная штука — неумирающая жизнь, пусть живая цепь ее составлена из тленных звеньев и собственный путь уже привел к закату!