3

— Чего ж? Они у вас подросли. Чем тут баловаться, пусть к делу привыкают.

— Да я не прочь, отчего бы нет? Пора, им по четырнадцатому году.

— Знаю, что не терпится, небось всех голубей на мельнице перестреляли?

— Как голубей? Это им строго запрещено. А ты видел?

Поняв, что сказал неладно, Никита сделал вид, что вопроса недослышал.

Это разговор происходил между ним и моим отцом, в то время управлявшим винокуренным заводом при старом имении, не вовсе развалившемся, несмотря на заморские затеи хозяина. Речь шла о том, чтобы свести меня и моего брата на всамделишную охоту. Мы уже с десяти лет получили ружья, но пробавлялись пока что воронами, сороками, а иногда и кошкой, подкарауленной в далеком уголке запущенного парка.

Никита после своей ссоры с Майским проскучал без дела чуть не год и теперь пришел к моему отцу, желая, видимо, сделать из нас охотников и своих выучеников. Сам стрелять он, особенно по дичи, не любил. Сильная и горячая его охотничья страсть вполне удовлетворялась бродяжничаньем по лесу, наблюдением за работой собаки и дичью, подстреленной спутниками, но обнаруженной и добытой только благодаря его опыту и знанию дела. Лично для себя, так сказать, Никита охотился только на зайцев и тропил их с непревзойденным искусством. По выводкам ему был нужен кто-то другой, кого бы он водил с тем, чтобы со стороны любоваться этой охотой. Да и в заработке он, конечно, нуждался.

Отец мой был в свое время заядлым охотником и отличным стрелком. Не могу здесь не упомянуть, что за всю свою жизнь я не видел более красивой стрельбы: он никогда не вел стволами, стрелял тотчас же, как вскидывал ружье, и как метко! Мы, бывало, мажем по подброшенным бутылкам, он подойдет, посмотрит и велит принести пару сырых яиц, а сам ляжет на землю с ружьем перед собой. По счету «три» мы, стоя сзади него, подбрасываем вверх яйца что есть силы, а отец вскакивает, взводит курки и разбивает их в воздухе, так что брызги летят.

Отец, конечно, сразу согласился отпустить нас, и они быстро договорились обо всем с Никитой. Мать моя отнеслась к этому без особого восторга, опасаясь, как бы общение с Никитой не повредило нашему благонравию, но все же не возражала. Никита сиял — так, по крайней мере, называл я впоследствии выражение его малоподвижного лица, когда он чуть прищуривал глаза и морщины у него возле рта углублялись.

— Давай-ка закурим, Василь Ляксандрович, — протянул он руку к портсигару моего отца, — да скажи своей хозяйке, чтобы не беспокоилась: со мной все будет в аккурат. Завтра поутру пойдем. Выводки нынче большие.