— Поговорю с тобой иначе. Я сейчас на немецкой службе и сюда приехал не шутки шутить. Моя фамилия Заблоцкий, ты должен помнить меня, я гостил у Владимира Николаевича с моим отцом. Так вот, про тебя мне кое-что известно: ты, оказывается, довольно-таки неблагодарная скотина — за все барское добро чем отплатил? В колхоз чуть не первый полез? Общественник! Хранитель награбленного достояния… Ну, ничего! Эту дурь мы из тебя выбьем. Я бы мог поступить с тобой по всей строгости, но есть в тебе надобность. — Он помолчал, потом продолжал уже более мягким тоном: — Собери-ка, любезный, к воскресенью загонщиков и устрой нам облаву. Да чтобы все было в наилучшем виде! Мы приедем впятером, будет генерал, комендант, два моих приятеля из штаба и я. Слышишь?

— Как не слышать. Не могу я это, — довольно твердо сказал Никита.

— Ну, это посмотрим. Почему не можешь?

— Стар я стал, — помолчав, ответил Никита.

— Врет все, Кирилл Владимирович, — вмешался Карнаухов. — К нему еще прошлый год из Москвы охотники приезжали, да и весной этой на тока водил.

— Ты это лучше, Михайлыч, брось, — как-то примирительно заключил Заблоцкий, — тебе же хуже будет.

Никита пристально взглянул на него и ничего не ответил.

— Добром не хочешь, иначе заставим, — снова вставил Карнаухов. — Да какой ты хозяин? Мы вот уж полчаса как здесь, а ты и сесть не пригласишь, самовара не поставишь. Настасья-то где?

— В Бараново пошла, шерсть вальщикам отдать, — сказал Никита. — И впрямь, — уже совсем равнодушным и обыденным голосом продолжал он, — не догадался вашу милость попотчевать чем бог послал, ну да не взыщите. Сейчас позабочусь. — Он вышел из комнаты и стал хлопотать возле самовара.

За чаем разговаривали миролюбиво, особенно после того, как Никита вдруг сказал:

— Ладно, сделаю по-вашему! Скликну ребятишек — и пойдем. Приневолили старика, ну да как быть! Надо по старой памяти уважить!

Никакой двусмысленности в этих его словах никто не почувствовал.

Вечером накануне назначенного дня облавы в Малое Вишенье прикатило три больших автомобиля — в двух грузовых была охрана, в третьем, комфортабельном лимузине, разместились охотники: четыре немецких офицера в охотничьих куртках, один даже в тирольской шапочке с пером, и Заблоцкий. После обильного ужина они заночевали у Никиты, разлегшись на охапках душистого сена. Солдаты разместились по соседним избам, часть их ушла в караул — опасались партизан, хотя в этом районе было пока тихо.

Во время пирушки Никита не захотел выпить ни капли, ссылаясь на возраст. Он часто отлучался из избы, якобы для окончательных распоряжений подговоренным им назавтра загонщикам. Настасью он еще накануне отослал под каким-то предлогом в соседнюю деревню, проводил ее до околицы и даже кивнул ей: «Прощай, старуха!» — что было совсем не в его обычаях.