— Ну нет, сюда не заворачивайте, — усмехнулся он как-то в лесу, когда мы хотели было направиться в граничившее с Киёвом Выжголово, — это ныне заказник, и никому тут более охотиться не дозволено. — По тону его было ясно, что память о давнишнем нашем знакомстве здесь утрачивала свое значение.

Он очень гордился, что подведомственные ему охотничьи участки признаны образцовыми, что в лесу прекратились самовольные порубки, совершенно вывелось браконьерство.

Когда у Никиты появилось свободное время, он снова занялся своим любимым делом — натаскиванием легавых собак. Это натолкнуло меня на мысль устроить ему поездку в Москву.

И вот однажды, со своим питомцем, деликатным желто-пегим пойнтером Рексом-вторым — так назвал он его в память самой любимой им изо всех собак, что довелось ему водить за свои полвека охоты, легендарного Рекса, — Никита отправился в Москву, на полевые испытания охотничьих собак. Это было первое и единственное его посещение столицы. И чуть ли не впервые он тогда совершил путешествие по железной дороге.

Москва его ошеломила — я не найду другого слова, чтобы определить овладевшее им тогда смешанное чувство восхищения, удивления и почти страха. Он хмурился, сосредоточенно глядя на вереницы мчавшихся машин, вздрагивал от гудков и, когда переходил улицы, зажмуривался, будто бросался в воду. К витринам универмагов он отнесся совершенно равнодушно: ни у одной не постоял. В Историческом музее, куда я его затащил, Никиту заинтересовали лишь вещи, принадлежавшие Петру Великому. А вот побывав в Мавзолее, он пожалел, что нельзя в нем «чуток подоле задержаться», долго и внимательно созерцал панораму Кремля и Красной площади.

На посещение Зоопарка мы с ним затратили целый день. Трудно было оторвать Никиту от клеток с никогда не виданными им зверями, он хотел знать все о каждом из них: где водится, чем кормится и прочее.

— Эх, миляга, и тебя сюда запрятали! — воскликнул он, увидев глухаря, выглядевшего в своем вольере довольно уныло, да и вообще мало походившего на своих собратьев в лесу, гордых красавцев с блестящим оперением. Этот взъерошенный петух запомнился Никите; уже выйдя из Зоопарка, он вдруг спросил меня, долго ли живут глухари в неволе и токуют ли весной. К моему положительному ответу он отнесся недоверчиво.

В открытой машине, везшей нас на полевые испытания, Никита не произнес за весь путь ни слова и знаком отказался курить, — поездка эта, видимо, напрягла его нервы. Он с облегчением поднялся, когда мы приехали, и, выйдя из машины, обратился к не отходившей от его ноги собаке: