5

Шестидесятидвухлетний муж, преисполнившись какого-то романтического обожания, на манер злополучного Ламанчского рыцаря, вообразил, что нашел свою «даму сердца», и занял возле Верочки, девицы весьма заурядной, положение присяжного обожателя и кавалера. При всем своем самолюбии он оставался глухим и слепым к удивленно-насмешливым взглядам, двусмысленным шуткам и намекам, обращенным к нему, — решительно не хотел понять, как смешон он и жалок со своими восторгами, стихами и рыцарскими бреднями…

А девчонка очень быстро поняла власть свою над Алексеем Алексеевичем и помыкала им как хотела. Он должен был доставать ей билеты на гастроли столичной труппы, снабжать ее книгами, исполнять всевозможные поручения. За все это его лишь терпели. Верочка была созданием довольно черствым, и вряд ли хоть когда-нибудь благодарный ее взгляд или ласковое слово согрели сердце старика. А как трунила над ним ее младшая сестра, хохотушка Надя… И даже мать Верочки, добрейшая Варвара Алексеевна, всегда так заботившаяся о «бесприютном старике» и жалевшая его, теперь держала себя с ним принужденно и даже раз досадливо сказала:

— Да что вы, Алексей Алексеевич, девчонку портите!

А Сергей Семенович открыто и иногда зло язвил насчет «седины в голову». Бедный мой Алексей Алексеевич, должно быть, уходил домой, сгорая от стыда, клялся прекратить всю эту нелепость, взять себя в руки… Но утром он снова являлся в дом своей «прелестницы».

У Остроглазовых постепенно к этому попривыкли. Варвара Алексеевна иной раз уже сама посылала Алексея Алексеевича проводить куда-нибудь Веру или просила повлиять на нее. Он оставался неизменно предупредительным, терпеливым и… ревнивым. О да, и даже очень! Вероятно, ему казалось, что постоянство его пыла дает ему какие-то права на Верочку, и он, бывало, страшно негодовал, если она уходила куда-нибудь без него, да еще с кавалером. Но Верочка научилась чудесно управлять им, и, если ей хотелось, она умела в одно мгновение смягчить его и сделать покладистым.

Алексей Алексеевич со временем совершенно перестал таить свои чувства — наоборот, он выставлял их напоказ, даже хвастал ими. Он всячески давал нам понять, что в его жизни завелся роман, налагающий на него множество обязательств, ранее ему, человеку свободному, независимому, совершенно неведомых. Эта мысль его согревала и молодила. Я уверен, что Алексей Алексеевич убеждал себя, что Верочка его любит, и временами вполне искренне верил в этот бред.

Вере иногда приходила в голову блажь навестить Алексея Алексеевича в его берлоге. Уж как он держал себя с ней дома, не могу сказать, но посещения эти были счастливейшими событиями в его жизни. И старик не упускал случая намекнуть, что он принимал у себя даму своего сердца.