На вершине увала, перед тем как войти в лес, бык остановился, принюхался к палевым, лимонным листьям, которыми была украшена дорога, сильно фукнул, показывая свое хорошее настроение. Несколько листьев, словно разноцветные птички, вспорхнули и разлетелись. Это Горьке понравилось, он, развлекаясь, может быть даже стремясь развеселить меня, низко склонился и шумно выдыхал через широкие ноздри. Но на спуске пошел как-то настороженно. Тревожный холодок загнал меня в таратайку, я сжался, словно затаился, и даже нащупал ногами топорище. Только бы не напали волки или медведи, только бы не вышли на дорогу бандиты: они, по женским россказням, в ту пору скрывались в лесах.

Из чащуги тянуло пихтовой трухлявиной, гнилым осинником, смолевиной и сухими грибами. Где-то звонко цефкал дятел, простукивал тонкую сухостоину. Надо бы посмотреть на дятла, но повернуться не решаюсь: уперся взглядом вдоль дороги и даже мигнуть не смею. А Горька идет себе да идет. Вдруг выскочил на дорогу серый клочковатый заяц, по цвету похожий на дикую кошку, сделал стойку, навострив уши, опасливо оглянулся и прыгнул за большой куст можжевельника. Бык не заметил зайца. Может быть, при таком равнодушии к окружающему он и медведя не заметил бы.

В болотистой низинке колеса застучали по гати, загрохотала расхлябанная таратайка, и от этого шума, напоминающего стрельбу, лес будто бы проснулся: то закачаются близкие деревья, то прошумит верховой ветер, то перелетит дорогу нарядная сойка, то старая ворона дребезжаще каркнет, кланяясь кому-то невидимому, то стаей замелькают в еловых зарослях торопливые рябчики. И стало спокойнее у меня на душе, недоверчивая настороженность уступила место наблюдательному любопытству. Поудобнее уселся в передке, и вскоре босые ноги, настуженные иневой росой, разогрелись словно в печурке.

Из-за поворота лихо выкатила встречная повозка: ретивый каурый мерин, высоко вскинув голову, почти по воздуху нес новенький черный тарантас, в котором сидел важный кучер в синем кителе с глухим воротом. Это уж я потом вспомнил и синий китель, и кожаный блестящий картуз, и праздничную сбрую на кауром мерине, и круглый ширкунчик под дугой. «Вот черти несут!» — так выразил я свое удивление словами матери. Встав на колени, поспешно потянул быка на обочину, а тот не подчинился: голову в сторону воротит, перекошенными ноздрями трясет, но все равно прет по колее. Чуть не наскочили на нас ретивый конь да лихой наездник — показалось, что уже все, и я зажмурил глаза. В лицо полетели песчаные лепки, потому что на резком отвороте колеса сильно резанули песок. Когда я посмел оглянуться, тарантас был уже далеко, а дядька грозил пальцем, в ругательствах оскалив зубы.