— Хошь до отворота подвези, милай.

Она поставила аккуратный лапоток на ступицу колеса, перешагнула за искосину и тут же присела, словно клуша, нахохлилась.

— В Баламыкино мне. До почты ходила, посылочку отправила. Крахмальцу свежего припасла да картохи насушила. Мнуку в Кострому, в фазае тама. Пропитанья-то, поди, не хватает. Нынче везде не сладко. Хлеба не народилось, картошка тоже одна мелочь… А ты чей будешь? По обличью не пойму, а понимаю: не дальний.

Старушка дотошно расспрашивала, я охотно отвечал, стараясь выглядеть взрослее. И оказалось, что мы с ней даже родня какая-то. Это хорошо, думал я, что посадил, а то плохо было бы, если родственницу даже не подвез. Своей-то бабушки уже не было у меня, ее плохо и помню, а эта, как родная, обо всем расспросила, посоветовала, как лучше на обратном пути с глинистой горы спускаться, и даже дала голубоватый крахмальный пряник. Прощаясь, она погладила мои ершистые волосы и заботливо оглядела все ли ладно у Горьки в упряжке.

— Доедешь, не торопись. Конь рогатый заартачится — не убивайся, люди добрые помогут. — Она прошептала еще что-то и перекрестилась. — Поезжай. Бог с тобой.

По сыпучей боровой дороге таратайка катила мягко, лишь изредка громыхала, тыкаясь колесами в высокие выбитые корни. Слева и справа попадались коричневые маслята, как у нас говорят, мостами. И это радовало: поеду обратно, целый ворох наберу, а пока не трону, все равно очервивеют. Сосны постепенно снизились, перемешались с мелким ельничком, а потом и совсем затерялись в дымчатом ольховнике. Все чаще обозначались поляны с копенками можжевельника. Перед рекой и кусты можжевеля и разлапистые елочки широко разбежались. Между ними уже был разостлан на вылежку лен.

Бык упирался, словно не хотел идти под гору, вплотную притулил к передку таратайки мосластый зад. Он так и вылезал из хомута, скользил широко расставленными ногами по мокрой глине. Горьке надоело упираться, он вдруг дернул и галопом помчался к широкой воде, отрывая от земли и подбрасывая таратайку. Напрасно я натягивал вожжи, пытался его удержать. Зря не послушал бабушкиного совета, надо было пропихнуть в колеса какую-нибудь валежину…

Перед самой водой бык опять резко затормозил и словно на лыжах съехал в бурлящее перекатное течение. С ужасом подумалось: а вдруг тут ему — с рожками. Но воды было Горьке по колено. Он жадно уткнулся, торопясь смыть пену с ноздрей, загуркал горлом.

Вода бурлюкала в колесах, вихрилась вокруг седоватых бычьих ног и увлекала течением тяжелый расслабленный хвост. Хотя и не глубоко тут, но невозможно было разглядеть дно и потому жуткой казалась незнакомая река. Горька пил недолго. Приподнял морду и пошел к другому берегу, очевидно угадывая направление без помощи кучера по выбоинам. На выезде, метрах в десяти от берега, он встал: то ли ему приятно было от того, что вода обмывает заскорузлое пузо, то ли хотел еще попить.