— Ты, Горька, упрямый и бессовестный! Важному человеку дорогу не уступил! — Я замахнулся плетью, но бык швыркнул хвостом по кнутовищу, выбил его из рук и сам тут же остановился, ждет, когда плеть подберу. Такая понятливость смягчила мое отношение к Горьке. Я решил: не надо махать, а то он такое вытворит, что намаешься. Если обидишь, придется испытать силу бычьего упрямства. Горька был на это способен: заупрямится, ляжет, тогда ни вожжами, ни криком, ни плетью, ни даже «пропеллером» не заставишь подняться, идти дальше, пока не измотает тебя. «Пропеллер» — это последнее средство. Был такой жестокий способ: крутили быкам хвосты…

Я снова устроился в соломенном гнезде и стал смотреть по сторонам, замечать дорогу. Мечтал теперь только о том, чтобы не встретилась машина, потому что не знал, как поведет себя Горька. Сам-то я несколько раз видел машину, даже катался в кабине с приветливым шофером, который приезжал сватать нашу учительницу Галину Ивановну. Вспомнив учительницу, я решил в понедельник рассказать в классе о том, как нахрапистый, крикливый бригадир Большаков вдруг доверил мне дальнюю поездку за маслом, потому что все деревенские заняты на картошке и молотьбе льна.

Солнце поднялось над лесом, высветило летящую через дорогу паутину, загнало туман в дальние ложбины. Как-то просторнее стало в природе. Открывались белесые и сизоватые поляны, впереди уже виднелись крыши никольских домов. А дальше — об этом мама говорила — за селом, оставшимся в стороне, пойдет редкий сосновый бор. По такому бору ехать одно удовольствие, даже издалека можно увидеть стайки маслят и едва проклевывающиеся зеленушки.

Все было просто: сиди в телеге, изредка для порядку покрикивай на быка, пусть он не засыпает на ходу и на всякий случай поглядывай вперед, чтобы, завидев машину, вовремя выпрыгнуть, за кольцо вывести Горьку на обочину. К счастью, ни одной машины не появилось, все деревни оставались в стороне то слева, то справа. Я уже думал, благополучно доеду до Портюга, все идет так, как мама обсказывала, даже скучновато было, потому что ни ездока, ни пешего на дороге. Раза три пытался подторопить Горьку, но лихой езды не вышло: бык трусил несколько метров, вихляясь и мотая головой, резко затормаживал, словно пугался какой-нибудь ямины, колдобины или близкого куста, снова медленно шлепал раздвоенными разлапистыми копытами, роняя тягучие обрывки слюны. Он уже хотел пить. По моим предположениям, скоро должна была преградить дорогу река. А там оставалось переправиться вброд и подняться на глинистую гору. За Сорвином окликнула меня старушонка с белой полотняной котомочкой за плечами: