2

Дождило, и Мартемьян Колонков ругался.

— Машины стоят — р-раз, — гортанно говорил он, развалясь на диване в собственном кабинете. — Отчего вывозки — хрен с маслом. Трактора не вышли из тепляков — д-два… Бумага пришла от главного, чтоб ее черти побрали, — тр-ри…

В кабинете, кроме Мартемьяна Колонкова, ни души. Можно говорить, о чем вздумается. Стены плотные, дверь дерматином обита. По правую руку от двери стоит кожаный диван. Стоит он здесь недавно, недели две всего. Приметил как-то Мартемьян Колонков в кабинете у главного инженера леспромхоза кожаный диван. Загорелось и у себя иметь такой нее, вот и велел притащить из дому.

— Они что, сдурели? — сказал Мартемьян Колонков и поднес к глазам листок бумаги. Прочитал:

— «Приказываю довести объем лесозаготовок по лесопункту до ста тридцати тысяч кубометров деловой древесины. С этой целью вам необходимо отыскать новые лесосечные деляны в урочище вблизи Байкала. О проведенной работе доложить. Главный инженер В. Веленков. 18/VIII-69 г.».

Прочитал Мартемьян Колонков писульку главного и расстроился. «Им-то что? Им черкнуть, и все. А у меня голова трещит — урочище-то за Ерасовским разметьем облепиховым. Если брать, то лесовозная дорога прямиком через него пойдет. Больше пути нету — гольцы…»

Подошел к окну. Зацепил взглядом барачные построи. Пробормотал: «Сколько лет уже, а стоят шельмушки». Всплыло в памяти давнее. Приехал с фронта. Не один, вместе с Ерасом Колонковым. Рядом воевали, зоревали в одном окопе, укрывшись прохудившимися шинелями. Все поровну: и беда, и радость… Приехал, а дома жена в постели, при смерти. От голодухи опала. Не узнает. Хоть плачь. И — плакал… Заклинал врачей: помогите! Да где там, поздно. Умерла… Остался с дочкой. Один-одинешенек. А сердце горячее. Бабы вороньем кружили вокруг, слышал, и не раз, перешептывались:

— И-ох, молодой еще, и горяченький. Стать есть, и все прочее. Кому-то достанется?

— А вот и никому, — отвечал бывало. — Не приведу дочурке мачеху.

Еще больше сдружился с Ерасом. Тот холост. Ему ничего — привычен… Вечерами просиживали за бутылкой, толковали о том, о сем. Говорили о себе жалеючи. Иногда ночи напролет, до первых петухов. Вспоминали фронтовых дружков-приятелей. Загадывали: «Где-то они?..»

— Эхма, — вздохнул Мартемьян Колонков. — Жизнь — копейка. — Отошел от окна, сорвал со стола телефонную трубку. — Ал-ло, ал-ло! — закричал. — Сима, дай Сидора Гремина. Кого? Сидора, говорю, Гремина, говорю. Живо! — А когда услышал в трубке сдержанный голос технорука, сказал ласково: — Сидор, ты? Ну, слава те… Сидор, беги сюда. Разговор есть. Вот тебе три моих минуты. Чтоб одна нога там, другая… Все. Беги, Сидор. — Бросил трубку. Прищурился.