Утром рассказал Черненко о своих семейных делах и попросил разрешения уйти на час с работы. Черненко, в личных отношениях душа-человек, разрешил. Так и не понял Ковров, жаловался ему газовщик или нет.

Прежде пошел Ковров в магазин, купил яркую пожарную машину с раздвижной лестницей. Исполнилось Алику шесть лет, такой подарок как раз по возрасту. Жил Ковров теперь не на старом месте, выхлопотал комнату в общежитии в левобережной части города, не мог оставаться в доме, где ежедневно подвергался унижениям.

Встретила его двенадцатилетняя дочь Аня — в школьной форме, только что с занятий, ясноглазая, с гладко зачесанными волосами и пышными бантами на косичках. Посмотрел он на девочку и в душе защемило. Его дочь! Почему-то в смятении вспомнил Ларису и в первый раз в мыслях изменил ей: вот же какая у меня дочь, могу ли думать о женщине, которая рано или поздно воздвигнет между мною и детьми неодолимую преграду. Понял: вот откуда холодность в отношениях с Ларисой.

Едва увидев отца, Аня замкнулась, опустила глаза, молча выслушала его просьбу позвать Алика. Оказалось, он гуляет. Аня смотрела на отца холодно, как на чужого человека. Ковров не мог вынести этого ее взгляда, поспешно сказал, что придет в другой раз, а подарок оставляет.

— Не надо нам твоего подарка, — сказала девочка глухим мертвым голосом, каким бывшая жена обычно разговаривала с ним после разрыва. — Ты нас бросил, если не хочешь с нами жить, больше к нам не приходи… — Она помолчала и без всякого сожаления или волнения в голосе добавила: — Не нужно больше к нам приходить. И подарок унеси, мы уже подарили Алику… Так мама велела сказать.

Ковров не посмел объяснить дочери истинную причину своего ухода из семьи, не имел, права лишать девочку опоры в жизни, развенчивать в ее глазах мать. Взял коробку с машиной, глухо выдавил из себя: «До свидания, дочка…» — и ушел. И такая лютая злоба на людей, не умеющих жить, на самого себя закипела в нем, что он зашагал, не сознавая, куда и зачем идет. Опомнился лишь на заводе, входя в кабинетик Черненко. Сунул коробку с машиной на подоконник и тяжело опустился на свое место.

— Купил? — спросил Черненко, кивнув на коробку. Он и не подозревал, что подарок теперь никому не нужен, а в душе Коврова — пусто и неприютно.

— Купил, — сказал Ковров, просто, чтобы что-нибудь сказать в ответ и не обижать Валентина Ивановича безразличием к его словам.

— Когда тебе нужно, Алеша, тогда и пойди, сын ведь, — проговорил Черненко, не замечая, какие страдания причиняет Коврову своим сочувствием.

Оба они помолчали, Коврову казалось, мастер хочет о чем-то поговорить и не решается, потому и о подарке спросил, и сына помянул.