Правда, добираться сюда нужно было теперь с оглядкой, а еще лучше — прихватив для верности хороший дрын, потому что по пути приходилось то и дело тревожить рывшихся в мусорных кучах бездомных, одичалых собак.

Эти поджарые, и облезлые звери, с заметно обозначенными ребрами, зажимая промеж ног жидкие хвосты и в глухом, нутряном рычании роняя с желтых клыков голодную слюну, медленно пятясь, неохотно отступали с дороги в почерневшие, хрустко шуршащие под напружиненными их лапами, уже поникшие стеблями бурьяны, оставляя на цепких репейниках, на обломанных, колких будыльях метельчатой лебеды, на пожухлых сторчках седоватой полыни клочья свалявшейся пегой шерсти.

И покуда Иван со Славкой, опасливо косясь на страшно ощеренные псиные морды, покрепче стискивая в руках загодя припасенные палки, петляли по узким тропкам, вытоптанным среди мусорных завалов, бездомные эти собаки, припадая на животы в изреженных бурьянах, неутолимо следили оттуда за мальчишками своими немигающими, воспаленными от гноя, тоскливыми и беспощадными глазами.

Ребятня поговаривала в спальнях, что днем одичалые псы людей не трогают, однако по ночам будто бы нападают. Дескать, бродят сворой по улицам, и если увидят какого-нибудь одинокого человека, то бесшумно крадутся за ним, а потом, молча, кидаются на него в темном переулке всей кодлой и рвут горло, как волки. Был даже вроде бы случай, когда они загрызли насмерть какого-то пьяного полицая…

Но, несмотря ни на что, именно здесь — за обглоданными дождями и ветром кустами бузины, за мусорными кучами, от которых кисло тянуло прелой кожей, ржавой железной затхлостью и пересохшим тряпичным тленом, — мальчишки почему-то чувствовали себя надежно укрытыми от любых напастей: от злющих собак, от сыто гогочущих немцев, от скорой зимы и от прилипчивого завхоза Вегеринского. Пожевав макухи, ребята блаженно растягивались на земле и, подложив руки под головы, глядели в бездонно-прозрачное, хотя уже по-осеннему блеклое, какое-то выцветшее небо, которое, казалось им, сперва хорошенько выстирали с мылом, затем долго полоскали в проточной водице, тщательно просушили на сквозном ветерке, разгладили каждую морщинку, но вот подсинить как следует отчего-то не догадались.

Над запрокинутыми лицами ребят — в самый раз где-то посередке между недосягаемым небом и как бы окутывающей их, податливо смягчающей свою каменную твердь под костлявыми мальчишескими спинами и куда-то бережно увлекающей на себе, теплой и ласковой землей, — наткнувшись на оголенную вершинку куста, прочно там заякорясь, трепыхалась в едва ощутимом снизу, восходящем потоке, рвалась в вышину приставшая к ослепительно блистающей паутиновой нитке какая-то расщеперенная на конце в виде парашютика золотистая былинка. Подобно зависшему на проводах бумажному змею, она неустанно мельтешила перед глазами: крутилась, плавно раскачивалась из стороны в сторону, шныряла то вверх, то вниз, упорно стремясь освободиться от негаданных пут, взмыть в небеса. А у разморенных на позднем солнцепеке ребятишек уже и сил никаких не было, чтобы протянуть руку и помочь пойманной той былинке продолжить свой невесомый полет.